Мстислав ДОБУЖИНСКИЙ.
Воспоминания о Нарбуте. 

Константин Сомов. Портрет М.Добужинского. 1910 г. С Нарбутом я познакомился у Билибина, кажется, в начале 1908 г. Тогда уже мы все знали, что у Билибина поселился студент, приехавший из глуши, откуда-то из Глухова, приехавший [...] с вокзала прямо к нему в качестве его почитателя, чтобы учиться под руководством любимого мастера. 

Тогда будущий мой милый друг Георгий Иванович был застенчивым и неловким юношей, добродушно отшучивавшимся от забавных придирок Билибина, который играл роль строгого ментора и, кажется, начал с того, что по первому случаю выругал его за усердное ему подражание. Несмотря на полушутливые отношения, несомненно под влиянием Билибина Нарбут стал изучать “первоисточники”. Кажется, Билибин внушил ему серьезный интерес к Дюреру и мастерам деревянной гравюры, и известный период в творчестве Нарбута отразил его увлечение малыми мастерами и средневековьем, начавшийся, по-видимому, уже тут. 

Вскоре Нарбут стал бывать у многих из моих друзей, и, конечно, общение с Александром Бенуа, рассматривание его коллекций были для него лучшей школой. Будучи еще на первом курсе университета, он был одним из инициаторов художественного студенческого кружка, который существовал, впрочем, очень недолго, пригласили Бенуа, Рериха, кажется, Бакста и меня руководить рисованием с натуры, но, помнится, я был раза два-три в здании университета, где в одной из аудиторий стоял натурщик. Тогда я руководил вместе с Бакстом школой живописи Званцевой. 

У меня сохранилось письмо Нарбута, где он неуверенно советовался со мной, поступать ему или нет в школу, в конце концов поступил, но пробыл недолго. Я совершенно не помню его рисунков, осталось только впечатление, что он очень старался и ничего “не выходило”. Это характерно для него: замечательный рисовальщик и наблюдательный изобретательный художник - он “не умел” рисовать с натуры. В начале 1910 г. он решил ехать в Мюнхен. Что его потянуло именно туда, мне не ясно, может быть, именно тот же культ Дюрера и немецких старых мастеров гравюры. Из Мюнхена он спрашивал моего совета, куда поступить. Я ему посоветовал школу Холлоши, у которого и сам учился за десять лет до этого и к которому сохранил навсегда благодарность, как к чрезвычайно талантливому и умному руководителю. Он так и поступил и, по-видимому, был доволен, но опять же я не знаю его тамошних школьных работ. Я думаю, Мюнхен был для него, главным образом, важен в смысле знакомства с музеями и вообще с художественной жизнью. 

Ко времени его пребывания в Мюнхене относится один случай, показавший его горячность, немного наивную честность и товарищеское чувство, о чем нелишне, мне кажется, упомянуть. В “Simplizissimus'e” появился рисунок одного очень известного немецкого художника, до странности близко повторяющий один рисунок, напечатанный в “Жупеле” (мне до сих пор непонятен этот казус). Нарбут чрезвычайно горячо реагировал, собирался сделать скандал, очень хлопотал там и будировал, и большого труда стоило его отговорить не поднимать этой истории. Такие неожиданные вспышки темперамента у обычно медлительного, иногда очень добродушного Нарбута бывали нередко. Когда он возмущался чем-нибудь, особенно бездарностями, то выходил из себя, смешно ругался и неумело язвил. 

По возвращении его из-за границы мы с ним сошлись ближе. Он вообще как-то очень скоро стал “своим” среди моих друзей. Его вкус и мастерство прогрессировали чрезвычайно быстро, и за каких-нибудь три года он стал действительно современным мастером. Он усвоил и воспринял удивительно легко то, что называется стилем, что дается только особым внутренним чутьем, чему нельзя научить и что, несомненно, есть истинный и врожденный дар. 

Нас сблизили общие художественные симпатии, и, конечно, как и я, он отдавался общему увлечению коллекционирования и особенно любил и радовался народной игрушке (вспомним ряд его книжек!). Мы с ним сошлись и на нашей любви к Андерсену и увлекавшему меня тогда Средневековью. Известно, какое большое место в творчестве Нарбута играла геральдика; вопросы генеалогии тоже его занимали - оба мы с ним литовских фамилий (литовский род Нарбутов начался лишь с XVIII в.). Это тоже как-то сближало и давало темы для интересных нам разговоров. 

Нарбут превосходно чувствовал архитектуру. С каким огромным знанием, вкусом и талантом он пользовался архитектурными мотивами в своих композициях, известно всем, знающим его творчество. Он мечтал и о том, чтобы когда-нибудь осуществить реально свои архитектурные затеи, что-нибудь построить, и долго носился с идеей перестройки своей Нарбутовки, куда он уезжал каждое лето (кажется, это ему и удалось впоследствии частично осуществить). 

В 1912 г. я предпринял маленькую поездку по Украине, где никогда до сих пор не был, чтобы порисовать в провинциальных городах и имениях. Будучи в Киеве, я списался с Нарбутом, который приехал ко мне на свидание в Чернигов из Нарбутовки. Я всегда с радостью вспоминаю проведенное с ним в путешествии время, хотя он был как-то озабочен и немного грустен (потом это объяснилось). В Чернигове он познакомил меня с некоторыми своими друзьями, мы вместе исходили весь город. То тут, то там он советовал зарисовать какую-нибудь церковь, при всем восхищении курьезами провинциальной и старой архитектуры он сам почти не рисовал. Помню только, он показывал зарисованный им какой-то забавный фонарь и подъезд. 

Из Чернигова мы совершили памятное путешествие на пароходе до Киева и оттуда в Нежин. Помнится, был проливной дождь и было много смеха, когда мы тряслись на пролетке, одолевая бесконечных размеров во всю площадь лужу. В Чернигове мы за неимением антикваров обошли всех часовщиков и действительно нашли кой-какие мелочи, и он был очень доволен какой-то большой рамкой, которую все время таскал с собой, потом она красовалась у него в петербургской квартире. 

В Курске мы расстались с ним, чтобы вскоре встретиться у Е. Е. Лансере в имении Усть-Кринице Харьковской губернии. Там его хандра прошла, и его неожиданно прорвало на дурачества. В июньскую жару мы вдруг вздумали устроить импровизированный маскарад (настоящий “театр для себя”, без зрителей!). Все как-то этим неожиданно заразились, нарядились в то, что нашлось под рукой, и наша маленькая компания превратилась в довольно эффектный нимфующий сераль. (Я очень рад, что сохранились фотографические снимки с этого зрелища, - они были на посмертной выставке Нарбута в Русском музее). 

Помню, какой был тогда смешной и милый Г[еоргий] И[ванович], дорвавшийся до возможности почудачить. Его всегда тянуло к “маскараду”. Эта театральная жилка сказалась уже в первые годы его в Петербурге, когда он, не обращая внимания на подтрунивания, ходил в сюртуке покроя вроде 1830-х годов и запустив баки и зачесы на висках. Там я его покинул и тем же летом, будучи в Дании, получил от него длинное дружеское письмо, где [он] просил меня извинить его озабоченность во время нашего путешествия: он собирался жениться, тогда еще не знал, как все будет, и только тут признался мне, кажется, первому из друзей. 

Осенью 1912 г. он появился среди нас уже со своей молодой женой. Сначала Нарбуты поселились у Билибиных, а вскоре устроились на своей очень уютной квартире на Алексеевском проспекте, где стали бывать и друзья. У него появилась (неизбежная) мебель красного дерева, разные старинные вещи, обстановка, которую он понемногу приобретал на скопленные с заказов сбережения. С этого времени мне приходилось с ним встречаться еще чаще, потому что я вел тогда художественную редакцию издания Гримма “Микеланджело” и привлек его к работе над этой книгой. 

Все наиболее значительное сделано Нарбутом в эти спокойные и мирные годы его жизни, когда его талант и мастерство достигли полного расцвета, можно сказать, на глазах его друзей. В период войны им был сделан, помимо всяких заказов, ряд аллегорий-акварелей и гуашей - произведения, на мой взгляд, удивительные, полные той хитрой маскарадной пышности, за которой порой угадывалась и усматривалась и печальная улыбка художника. Он был в свое время призван на военную службу, и ему удалось устроиться в Красный Крест при одном санитарном поезде, с которым он, впрочем, никуда не ездил, а должен был бывать в Царском Селе и неизбежно присутствовать на обедах в антипатичной ему компании. Тогда он появлялся во френче и галифе, с вензелем и в погонах - в шаржированной форме и не без той же забавлявшей его маскарадной подчеркну тости. 

Наступила очередь моего призыва, и я был зачислен в историческую комиссию Красного Креста, куда перетянул и Нарбута вместе с Чехониным и художником Калмаковым. Наша “служба” заключалась в ежедневных занятиях по редактированию книги о 50-летии Красного Креста и в графической работе для этого издания, и Нарбут наконец вздохнул свободно. 

Удивительно, что Нарбут ни разу не “прикоснулся” к сцене, не приложил своего замечательного декоративного дарования к театру; конечно, не приходится считать детского спектакля в моей семье (мои дети ставили “Свинопаса” Андерсена задолго до того, как я сделал иллюстрации для моей любимой сказки), когда он с увлечением клеил детям бутафорию и расписывал картонных овечек. 

Я часто встречался с ним в первые дни великой революции и наблюдал его энтузиазм. Он был всегда навеселе и рад был возможности безнаказанно выкидывать разные штуки. Кажется, он даже участвовал в ловле городовых и однажды сжигал вместе с толпой аптечного орла. Делал это он, как мне потом говорил, с удовольствием, потому что эти “орляки” возмущали его геральдический вкус. 

Потом наши встречи стали реже, я проводил много времени в Москве, занятый в Художественном театре, и в последний раз видел его в одном из [...] помещений на Среднем проспекте Васильевского острова. Тогда он был полон желания ехать к своим, на свою милую Украину. После его отъезда я получил только одно письмо, почта уже не действовала, и о его жизни в Киеве и о его смерти уже узнал спустя много времени после нашего последнего свидания. 

“ВОСПОМИНАНИЯ”. - М.,1987

 

  С. Белоконь.
Георгий Нарбут. 

Г.Нарбут. Алегория на разрушение соборо в Реймсе. 1914 г. Жизнь Нарбута длилась 34 года, и он ушел из нее, едва поднявшись на высшую ступень художественного созидания. Он был не просто хороший или интересный художник. Его роль в искусстве особая. Один из крупнейших мастеров “Мира искусства”, Георгий Нарбут был в числе тех, кто положил начало украинской советской графике и высшему графическому образованию на Украине. 

Определенно тяготея к культуре социализма, Нарбут проделал трудный путь. Мы расскажем о его главных этапах - так весомей и значительней представится результат. 

Нарбут родился в глуби украинского Левобережья - в небогатом имении на Черниговщине. 

Гимназический курс Нарбут прошел в Глухове - в окружении старинного искусства. Были здесь, как на подбор, и руины мраморных гетманских бассейнов на Веригине, и соборы, и регулярные парки окрестных имений. Альбомы Дж. Пиранези помогли впоследствии художнику синтезировать эти впечатления, он часто изображал руины - нередкий аксессуар его петербургских произведений. 

Мальчиком полюбил Нарбут природу, мог часами лежать в траве, наблюдая за возней всевозможных букашек. Любил охотиться на махаонов, зарисовывая потом узоры их крыльев в специальном альбоме. Не удивительно, что в Петербурге он показал в оформлении сказок влюбленное знание натуры. 

Вот на этом фоне - природы и старого искусства - возникает новое творчество Георгия Нарбута. Был он самоучкой. Пятнадцатилетний юноша проводил долгие часы в старательном копировании старинных шрифтов. Он иллюстрирует “Песнь о Роланде”, “Слово о полку Игореве”, литовскую легенду о Криве-Кривейте. Разыскав в городской библиотеке петербургские журналы, Нарбут старался подражать мастерам “Мира искусства”. При этом в его ранних произведениях пропущенная сквозь призму модерна орнаментика явно зависима от украинских народных вышивок и заставок старопечатных книг. Еще гимназистом Нарбут впервые - и с успехом - экспонируется. Его произведения впервые публикуются. Оканчивая гимназию, он работал на уровне профессиональных графиков тогдашней Украины1.

Но Нарбуту этого мало. В 1906 году он переезжает вместе с братом Владимиром (будущим поэтом) в Петербург, поселяется у своего кумира И. Я. Билибина и в 1913 году сам становится членом “Мира искусства”. Вначале он работает, правда, “под Билибина”,- впрочем, совсем недурно, очень продуктивно, даже забирая у него излишек заказов. Но с помощью М. В. Добужинского от этого влияния Нарбут постепенно освобождается, а вернувшись из Мюнхена (1910), оказывается в своем творчестве на уровне известных корифеев графики. Типографии - “Голике и Вильборг”, “Сириус” - к его услугам. 

Группа, в которую вошел Нарбут, возродила в России искусство книги. Тогдашний литератор Г. Чулков вспоминал, что имел постоянные творческие контакты с многими художниками. Но никогда, ни в одном кружке не приходилось ему встречать “такого уважения культуры... и такой образованности...”2.

Сначала Нарбут был похож на них во всех деталях. Он вошел в кружок этих людей и среди графиков, примыкавших к группировке, занял свое место. В 1916 году его даже избрали (вместе с И. Я. Билибиным и К. С. Петровым-Водкиным) членом комитета “Мира искусства”. Современники понимали значение Георгия Нарбута. Предреволюционный период русской графики подытожила всемирная выставка 1914 года в Лейпциге, и его участие в обоих изданиях, представленных от России, было таким, какое предоставляют мэтру. Он исполнил обе обложки и украшения в тексте. Редактор одного из этих изданий характеризует творчество Нарбута так: “...не менее Билибина одаренный и плодовитый художник... огромной трудоспособностью которого, технической виртуозностью и любовью к своему делу можно только восхищаться. Работая в разнообразнейших стилях, неутомимо совершенствуясь, всесторонне “облюбовывая” изящную книгу, Нарбут достиг того, что нынче большинство красивейших изданий выходит в его обложках...”3.

Книжная графика - вторичное искусство. Характер творческого наследия художника очень зависит от того, какие произведения ему заказывали иллюстрировать. Наследие Нарбута состоит из двух частей: одни работы он исполнял для заработка, другие он делал и для себя. Исследователю его творчества совершенно необходимо знать в подробностях жизнь и подлинные мировоззренческие установки мастера. 

И если нас интересует не только формальная сторона произведений (соотношение отдельных частей композиции, трактовка листвы, скажем, или архитектурного стаффажа), но и вещи поважней,- ворошить все подряд графические листы не придется. Важно то, что важно Нарбуту. 

Ранней страстью его были игрушки, которыми увлекались в ту пору многие художники. Нарбут начинал со сказок и в своих иллюстрациях часто прибегал к трогательной кукольной угловатости. Он собрал большую коллекцию игрушек, а превращенный в таинственного Таху-Вульбаху кокосовый орех стал для него даже чем-то вроде талисмана. Историю о своих игрушках Нарбут рассказал в серии работ, к которым позже были написаны стихи. 

Он влюблен был в ампир. Собственно, и классиком стал, оформляя для “Общины св. Евгении” и издательства И. Кнебеля басни Крылова. “Мы именно за иллюстрации к Крылову, - утверждает А. А. Сидоров, - склонны счесть художника нашего за одного из лучших иллюстраторов, которых вообще знает нами строимое “искусство книги”4.

Ампир господствовал у Нарбута и в быту. Даже внешность свою он приблизил к излюбленным образцам - на висках зачесал волосы наперед, одевался по моде пушкинских времен. При таком внимании к стилю Нарбут мог достигать и историческую правдивость. Оформление басен И. А. Крылова, произведений Н. В. Гоголя и А. С. Грибоедова, по мнению исследователей, полны таких деталей и такого настроения, что серьезность и глубина его занятий над первоисточниками становятся очевидными. Н. Лернер писал о нем: “Особенно тонко чувствовал Нарбут историю. Он не только любил работать на исторические темы: он весь историчен, историей воспитан и пропитан самый пафос его”5.

Исторические материалы Нарбут получал не из вторых рук. Исполнив все, что требовали от него организаторы выставки “Ломоносов и Елизаветинская эпоха”, он набросился на первоисточники. На гравюры Г. Левицкого и А. Козачковского, золотые и серебряные оклады Киево-Печерской лавры, орнаменты грамот и портретов, шитье. Делает выписки из старых актов и одну чугунную плиту определил по архивному делу: когда и на каком заводе ее изготовили. Георгий Лукомский свидетельствует: “Он знал также геральдику, палеографию, историю и великолепно разбирался во всех вопросах библиографии, которые его интересовали”. 

Ясность художественного мышления Нарбута была особенная. С натуры работал он мало, зарисовок не любил. Если какое-то изображение его интересовало, ему было достаточно нескольких минут в него всмотреться, чтобы запомнить навсегда. Не удивительно, что Нарбут работал без эскизов, почти не подправляя свои композиции белилами. Они выходили сразу готовыми: наметив карандашом структуру, Нарбут сразу же брался за гуашь и план за планом решал весь лист6. Причем любил при этом беседовать или в худшем случае сам то ли бормотал что-то, то ли декламировал. “Если бы я не понаблюдал за его работой час или два,- уверяет С. В. Чехонин,- можно было бы подумать, что это добрые волшебники за него исполнили...” 7

Поскольку роль эскизов с натуры Нарбуту заменяли память и совершенство ремесла, в его композициях почти всегда можно обнаружить заимствования различных стилистических черт стаффажа, костюмов, интересных архитектурных форм. Переплавленные в соответствии с его замыслом в цельные формы современных графических произведений, эти мотивы усугубляли причастность Нарбута к известным традициям. В листах Нарбута эти традиции конденсировались, насыщались. 

Нарбут прекрасно ориентировался в полиграфии. Долгие часы проводил в типографии. Его работы были понятны типографам и легко репродуцировались. Художник рассматривал книгу как цельный ансамбль, сам рассчитывал площадь набора, определял ширину полей. На редкость цельно и тонко, как отмечают исследователи, познал он и прочувствовал красоту книги во всей совокупности ее составных частей. Для лучших своих изданий стремился исполнить, кроме иллюстраций, не только заставки, концовки и заглавные буквы, но и форзац и несколько титульных листов. “В настойчивом овладении техникой,- писал Добужинский,- огромная честность и совершенство его искусства”. 

На платформе “мирискусничества” Нарбут стоял обеими ногами, но он входил еще и в другой, черниговско-петербургский исторический кружок. С. Н. Тройницкий - руководитель типографии “Сириус”, а после революции директор Эрмитажа - организовал журнал “Гербовед”. Нарбут оформил журнал, но его роль не ограничивалась простым оформлением работ, которые писались его друзьями. Нарбут-исследователь был полноправным соавтором их совместных издательских предприятий 8.

Назначенный в 1914 году на должность управляющего гербовым отделением сената, В. К. Лукомский привлек к себе и нашего мастера. Впоследствии он вспоминал: “Я надеялся помощью Н. [арбута] оживить русское геральдическое творчество”9. Нарбут был назначен канцелярским служителем департамента геральдии 19 мая 1915 года. За короткий срок ему удалось воскресить забытый в XIX веке способ применения в графике так называемого твореного золота, придававшего старым геральдическим композициям особый эффект, установить тона геральдических финифтей. Как педагог Нарбут проработал с тремя художниками гербового отделения, и под его руководством исполнен в новой манере и по новому типу 61 рисунок гербов10, в которых мастер явился, по мнению К. В. Широцкого, продолжателем традиций Мих. Чернявского и других украинских геральдистов 11.

Увлекался Нарбут и такой редкой ныне, но столь обычной в старых усадьбах областью графики, как силуэт. Он исполнил портреты чуть ли не всех друзей и знакомых. Он свободно оперировал тенями, чтобы украсить лист возможно изящнее, насытив его нужным настроением12. Особенно ярко проявилось мастерство Нарбута-силуэтиста в оформлении басен И. А. Крылова и монографии-альбома Лукомского “Старинные усадьбы Харьковской губернии” (Пг., 1917). Но последней большой работой Нарбута в Петербурге стала лиричная и остроумная “Азбука”, где в больших композициях прихотливо соединились изображения фигур и вещей, собранных сюда со всех материков. 

Важнейшее отличие Нарбута от некоторых художников “Мира искусства” - в их судьбе. Не доживать - начинать большое дело поехал Нарбут на Украину. Впервые после длительного застоя украинской книжной графики в XIX веке он сумел подойти к ее художественным проблемам синтетически и творчески. Еще раньше над этим работал В. Г. Кричевский, но именно Нарбуту удалось перебросить мост от подъема украинской графики XVII-XVIII вв. к художественным течениям и уровням нашего времени. Вот зачем оказалась нужной ему старина. Не пепел,- Нарбут вынес из нее огонь истории. 

Мог ли Нарбут знать, что на него работает время, что родился он удивительно точно. Вскоре после того как он достиг апогея петербургского периода, дойдя как бы до предела своей техники (М. Добужинский)13, грянула революция, раскрывшая перед ним новые миры. И свой талант Нарбут решительно поставил на службу советскому культурному строительству. Во время гражданской войны власть в Киеве захватывали то гетманцы, то деникинцы. Нарбут ориентировался на народ. Быть с народом, с Родиной, служить прежде всего народу - вот его кредо. 

Если представить трагизм оккупации Украины контрреволюционерами, среди которого довелось Нарбуту провести несколько лет, нельзя не заметить разительного несоответствия. С одной стороны - кровь, разлад, хаос, расстрелы, с другой - оптимистичные, свободно выстроенные композиции нарбутовских произведений. Они насыщены цветами, бутонами, завязями, ростками... Да что цветы,- роскошные гирлянды, изысканно сочетающиеся с архитектурными деталями, тяжелые гроздья винограда, стилизованные черно-белыми треугольничками, импозантные растительные орнаменты, пир живых, гармонично выстроенных мотивов! И еще тот знаменательный образ, который стал переходить у Нарбута с обложки на обложку: козак Мамай, ставший символом народного бессмертия. 

Так Нарбут пришел к конфронтации с теми политическими и военными силами интервенции и внутренней контрреволюции, которые несли на его землю разрушения и смерть. Каждый лист, выходящий из его рук, утверждал живой дух, непобедимость народа. 

Нарбутом и его друзьями был создан прелюбопытный карикатурный образ Лупы Грабуздова, эдакого Козьмы Пруткова, в котором, писал М. Бурачек, “высмеивался мелкий украинский хуторянин, оставшийся на 5-10 десятинах земли с дворянскими документами в шкатулке, мелкий полуголый украинский шляхтич из породы разных Пищи-Мух, Мартынов Боруль и т. п. Дворянские традиции, дворянская спесь, давно умершие сентенции, авторитетность тона и вздохи по “старым, добрым временам” - все это в грабуздовской эпопее осуждено безвозвратно в блестящих, ярких формах остроумной молодой шутки”14 

И вполне сознательно отнесся Нарбут к молодой социалистической Украине, росшей на его глазах. 

Характер его произведений - даже шрифтов - разительно изменился. Посмотрим, что произошло с двумя мотивами. В Петербурге силуэты крестьян случайно промелькнули в его “Старинных усадьбах”, а на титульном листе “Аполлона” (1916) бог в ослепительности солнечного диска медленно плывет на золотой колеснице над морем мертвых руин. Земля мертва, и Аполлон воплотил трепетность и значительность судеб, похороненных под тяжелыми камнями, исчезнувших в небытии. 

В произведениях Нарбута киевского периода крестьяне стали своими героями, а рабочий на обложке журнала “Солнце Труда” (1919) - вообще одно из первых изображений такого рода в украинском искусстве. На обложке журнала “Мистецтво” (“Искусство”, 1920) есть и образ Аполлона. Но контекст его иной: Аполлон держит в руке серп. Он легко и грациозно поднял другую руку, и вокруг ладони его вьется стайка ласточек. 

Изменились не только общеидеологические принципы. Очевидны изменения и в приметах стиля, появились новые мотивы и технические приемы. Изменения оказались столь очевидными, что когда в конце 1919 года Нарбут снова принялся за “Азбуку” (петербургскую он до конца не довел), ему пришлось не продолжать ее, а начинать заново. 

Не успел. Может быть, он закончил бы эту вторую “Азбуку”, может, завершил бы “Энеиду”, где предполагалась также не одна, а 12 иллюстраций. Но ему оставалось жить не десять, даже не пять, только два с половиной года. 

Эти последние два с половиной года Нарбут работал в графике в общем-то только урывками. После революции он с головой ушел в водоворот художественно-организационной жизни. Был членом коллегии и председателем художественно-промышленного отдела Всеукраинского комитета изобразительного искусства, руководил комиссией по устройству собрания В. И. и В. Н. Ханенко, входил в правление городского профсоюза художников, работал в других многочисленных комиссиях и учреждениях. 

Но больше всего сил отдал Нарбут своей любимой Академии искусств, сначала как профессор-основатель, а со 2 января 1919 года еще и как ректор. Провести корабль молодой Киевской Академии сквозь всю войну, заложить основу высшего графического образования, воспитать плеяду значительных мастеров, - уже этого хватило бы для нескольких человек. Прекрасные работы о Нарбуте созданы членом-корреспондентом АН СССР А. А. Сидоровым, Ф. Л. Эрнстом, С. П. Яремичем, С. А. Таранушенко, В. К. Охочинским и другими. 

ПРИМЕЧАНИЯ 
1
Білецький П. Георгій Іванович Нарбут. Нарис про життя і творчість. К., 1959, с. 9. 
2
Георгий Чулков. Годы странствий. Из книги воспоминаний. М., 1930, с. 203. 
3
От составителя. - В кн.: Н. Радлов. Современная русская графика. Пг., 1917, с. XX.
4 Сидоров А. А. Г. И. Нарбут.- В кн.: Мастера современной гравюры и графики. Сборник материалов. М.- Л., 1928, с. 92.
5
Лернер Н. Памяти Г. И. Нарбута.- “Современное обозрение”, октябрь І922 г., № 1, с. 12. 
6
Митрохин Д. Памяти Нарбута. - Среди коллекционеров. Сентябрь МСМХХП, № 9, с. 9. 
7
Чехонин Сергей. Воспоминания о Г. И. Нарбуте.- “Аргонавты”, 1923, № 1, с. 23. 
8
Рукописный отдел Института искусствоведения, фольклора и этнографии им. М. Ф. Рыльского (далее: ИИФЭ), ф. 13-4 Эрнста, ед хр. 224, л. 2. Рукопись не подписана. Автор ее, видимо, Ф. Ф. Нотгафт. 
9
Білокінь С. І. Про дату народження видатного украінь-ского графіка Г. I. Нарбута.- Архіви України, листопад - грудень, 1974, .№ 6 (128), с. 72; Центральный государственный архив литературы и искусства (далее: ЦГАЛИ), ф. 2338 Коростина, оп. 1, ед. хр. 513, л. 4. 
10
ЦГАЛИ, ф. 2338, оп. 1, ед. хр. 613, л. 7. 
11
Широцкий К. (Рец.:). Современная русская графика. Текст Н. Радлова. Пг., 1917.- “Книгарь”, 1917, жовтень. 
12
Голлербах Э. Силуэты Г. И. Нарбута. Л., 1926. 
13
Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи, ф. 31, 2407. Без архивной пагинации. 
14
Бурачек М. Спогади про Г. I. Нарбута.- “Бібліологіч-ні Вісті”, 1927, № 1 (14), с. 56. 2. 

 

 Л. Юниверг 
КНЕБЕЛЬ И НАРБУТ (Из истории русской детской книги начала XX века) 

И.Н.Кнебель, 1910 г. Солнцу, звездам и луне, Детям всем во всей стране. Георгий Нарбут Эпиграфом к нашей статье взято посвящение на авантитуле одной из замечательных иллюстрированных детских книжек начала XX века - “Как мыши кота хоронили” В. А. Жуковского, с рисунками Г. И. Нарбута (1886-1920). Раскрытая на великолепно скомпанованном титульном развороте, она представлена на выставке “Книжные сокровища Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина” рядом с детскими книжками И. Я. Билибина и А. Н. Бенуа. Это не случайно. Г. И. Нарбут не только освоил, но и закрепил и развил достижения старшего поколения художников “Мира искусства” в книжной графике. 

Знаменитая серия нарядных детских книжек-тетрадок, оформленная и иллюстрированная Нарбутом, была создана им по заказу известного московского издателя И. Н. Кнебеля (1854-1926) - основателя первого в России специализированного издательства по изобразительному искусству. 

Как и при каких обстоятельствах родился этот плодотворный творческий союз издателя и художника? Каковы были их взаимоотношения? Наконец, как появились на свет те или иные из нарбутовских детских книжек? На эти и другие вопросы мы попытаемся ответить в данной статье. 

В середине 1900-х годов Иосиф Николаевич Кнебель получил широкую и заслуженную популярность в художественных кругах России. Он стал известен не только как владелец книжного магазина, библиотеки для чтения и склада наглядных пособий, но и как издатель первоклассных репродукций с картин лучших отечественных и зарубежных живописцев. К этому времени относится и качественно новое отношение Кнебеля к двум другим направлениям издательской деятельности - выпуску пособий для наглядного обучения и детских книг. Если в первом из них Кнебель поддержал лозунг прогрессивной педагогики: “Искусство в школу!”, то во втором - стал сторонником создания подлинно художественной детской книги. В целом усилия издателя были направлены на повышение эстетической культуры детей. 

До этого среди оформителей и иллюстраторов кнебелевских детских книг почти не было интересных, значительных художников. Издания Кнебеля для детей выделялись на общем фоне тогдашней детской литературы только своим высококачественным полиграфическим исполнением. 

Настоящей издательской удачей Кнебеля стал выпуск трех книжек русских народных сказок и прибауток в пересказе и с иллюстрациями Е. Д. Поленовой. Их успех, а также замечательные достижения в оформлении детской книги С. В. Малютина, В. М. Васнецова, И. Я. Билибина и А. Н. Бенуа помогли издателю верно предвидеть дальнейший путь развития и становления новой детской книги. С этого времени Кнебель стал энергично искать иллюстраторов, способных творчески переосмыслить достигнутое, добиваясь единого решения в оформлении художественно-иллюстрированной детской книги. Поиски привели издателя в Петербург, где он познакомился с молодым, тогда еще совершенно неизвестным художником Георгием Нарбутом. 

Весной 1907 года И. Н. Кнебель навестил И. Я. Билибина. Разговор их, видимо, касался участия художника в создании нового школьного пособия “Картины по русской истории”, а также обсуждался вопрос об их возможном сотрудничестве в издании детских книг.1 Можно предположить, что в тот же день состоялось знакомство Кнебеля с Нарбутом, жившим в одной квартире с Билибиным. Зная о бедственном материальном положении своего ученика, Иван Яковлевич, вероятно, рекомендовал издателю его иллюстрации к сказкам “Журавль и Цапля” и “Медведь”. Не только в манере их исполнения, но и в профессиональной проработке оригиналов ощущалось влияние учителя, что сразу привлекло внимание Кнебеля и расположило его в пользу билибинского ученика: он согласился издать предложенные рисунки. Таким образом, в конце 1907 года увидело свет их первое совместное издание, выпущенное тиражом 5000 экз. и ценой в 50 коп. (аналогичный тираж и цена сохранились и для всех последующих нарбутовских книжек в издательстве Кнебеля). 

Можно представить себе радость Нарбута и его благодарность Билибину за удачное ходатайство. В самом деле, получить работу в столичных издательствах без рекомендации для безвестного художника было тогда почти неосуществимым делом. Позже Нарбут свидетельствовал: “Без протекции, без письма от известного уже мастера к издателю не суйся - почти никогда ничего не выйдет. Сколько я обил порогов у Вольфа, Маркса и других петербургских издателей! Ответ один: „Так работы были бы подходящие, если бы на нашу тему... Когда будет работа, напишем... Оставьте адрес и пр.". Потом ждешь, ждешь и никогда никаких предложений”2

В поисках работы Нарбут обращался за помощью ко многим столичным деятелям, в том числе к одному из крупнейших историков искусства, художнику А. Н. Бенуа (1870-1960). Просматривая адресованные к нему письма Нарбута, невольно удивляешься неутомимой энергии и бесконечной вере в свое призвание, которые помогали начинающему художнику преодолевать все препятствия на пути к большому искусству.

“Многоуважаемый Александр Николаевич! Прежде всего приношу извинения за беспокойство, - так начал Нарбут свое первое письмо к Бенуа. - Я сын помещика Черниговской губ. ...хотя не особенно богатого, а между тем я нуждаюсь в деньгах. А это вот почему... (далее идет рассказ об отце, который живет на жалованье, а доход тратит на питомник плодовых деревьев. Он хотел, чтобы его сын, т. е. автор письма, помогал бы ему в этом деле, в то время как Нарбута “тянет рисовать” - Л. Ю.) На этой почве у меня с отцом вышли крупные неприятности. Я уехал в Петербург и решил прожить как-нибудь, чем слушать различные попреки отца. Теперь мои финансовые дела не из блестящих. Может быть мне можно хоть куда-нибудь пристроить некоторые свои рисунки. Вы, вероятно, знаете как это трудно неизвестному художнику без солидной рекомендации. Поэтому я обращаюсь к Вам с просьбой: не поможете ли Вы мне в этом деле? Может быть Вы достанете мне какую-либо работу (обложки или что-либо в этом роде). За что буду Вам очень и очень признателен. Не назначите ли Вы мне времени, когда бы я мог поговорить по этому вопросу с Вами лично?..”3

Бенуа сочувственно отнесся к молодому художнику и стал, по мере возможности, помогать ему. К счастью, помощь не ограничивалась лишь рекомендациями к знакомым издателям. Гораздо больше дало Нарбуту общение с этим энциклопедически образованным в области искусств человеком и его кругом: Бенуа и его друзья помогли Нарбуту успешно начать путь художественного образования. В эти годы он неустанно и целеустремленно учился не только у Билибина, но и у М. В. Добужинского и Л. С. Бакста, преподававших в школе Е. Н. Званцевой. В этой мастерской Нарбут, обычно рисовавший только по памяти, пытался овладеть навыками работы с натуры. 

В начале весны 1909 года молодой художник впервые участвовал в самой представительной столичной выставке того времени-VI выставке Союза русских художников. 

Примерно в это же время Кнебель возобновил сотрудничество с Нарбутом. На этот раз он заказал художнику сразу несколько детских книг. Осуществиться новому издательскому предприятию, видимо, помог А. Н. Бенуа, с одной стороны, веривший в творческие возможности молодого художника, а с другой - высоко ценивший издательский талант И. Н. Кнебеля. (Позже А. Н. Бенуа писал о нем: “Во всяком большом деле - главная сила в личных человеческих качествах, сообщающих предприятию и жизненность, и яркость, и значительность; и этими личными качествами в избытке обладает Кнебель”. Отзыв Бенуа хранится в Отделе рукописей Русского музея, ф. 137.) 

Все лето 1909 года Нарбут работал над иллюстрациями к кнебелевским детским книжкам. В письме к Бенуа от 26 июня 1909 года, полном искренней благодарности за участие в его судьбе, он писал: “Я делаю иллюстрации к нескольким книжкам (детским) для изд. И. Кнебель в Москве. Рисунки в одной из этих книг я уже давно решил посвятить Вам и теперь прошу у Вас на это разрешение... Я вам так признателен за все то, что Вы, посторонний для меня человек, сделали мне. Я перед Вами в большом, большом долгу и не знаю, как мне Вас благодарить...” (А. Н. Бенуа не возражал против посвящения и оно появилось в 1911 году на 1-й книге “Игрушки” Б. Дикса.) К концу 1909 года Нарбут, закончив иллюстрации к русским народным сказкам “Война грибов” и “Деревянный орел”, начал работать над двумя следующими: “Теремок” и “Мизгирь”. К этому же времени относится начало работы над сказкой В. А. Жуковского “Как мыши кота хоронили”. Уже в этих работах Нарбута проявилась характерная и для всех последующих его кнебелевских книжек черта-максимум графики при минимуме текста. Сочная, выразительная обложка, обязательный авантитул, декоративно оформленный титульный лист, повторяющиеся орнаментальные рамки вокруг полосы набора, заставки, концовки, буквицы и, наконец, три-четыре полосных иллюстрации - таков набор рисованных графических элементов, искусно использованных художником в 12-страничной кнебелевской книжке-тетрадке. С этого времени начинался наиболее интенсивный четырехлетний период сотрудничества Кнебеля с Нарбутом. 

Небольшой перерыв был сделан лишь в связи с трехмесячной поездкой Нарбута в Мюнхен в начале 1910 года для продолжения художественного образования. По словам вдовы Нарбута В. П. Линкевич, деньги на поездку дал Кнебель. Вероятно, эта сумма была авансом художнику, в талант которого поверил издатель. Из сохранившихся писем Нарбута известно, что он поступил в частную школу Ш. Холлоши. Несмотря на частые занятия в школе, посещения национального музея в Пинакотеки, Нарбут скучал по Петербургу, по друзьям-художникам. “Хотя у меня здесь есть довольно порядочно знакомых и немцев и русских,-спустя месяц с лишним писал он домой, - но все-таки скучновато...”4 А к исходу третьего месяца, в письме к Бенуа от 27 апреля 1910 года Нарбут жаловался: “Приходится мне на Пасху сидеть одному. Тоска смертная, немцы надоели. Подумываю уже как бы отправиться куда-нибудь в другое место...” Вскоре художник покинул Мюнхен и вернулся в Петербург. 

По возвращении из-за границы Нарбут с радостью продолжил работу над детскими книгами Кнебеля. Он завершил начатые в конце 1909 года иллюстрации к сказкам “Теремок”, “Мизгирь” и “Как мыши кота хоронили” (две первые вышли под одной обложкой в 1910 году), а также иллюстрировал сборник русских народных песенок и потешек “Пляши Матвей, не жалей лаптей”. 

Все три книжки различны по приемам и манере исполнения. Если в первой ощутимо влияние японской графики, во второй - немецкого художника Юлиуса Дица, мастера графической переработки великих исторических стилей прошлого, то третья - “Пляши Матвей...”-вводит нас в царство игрушек. В нем уже давно господствовали петербургские художники-ретроспективисты, особенно двое из них - А. Бенуа и М. Добужинский. Надо сказать, что Нарбут целиком разделял это увлечение своих старших коллег и так же, как они, собрал неплохую коллекцию глиняных и деревянных игрушек. Он в значительной мере использовал их, когда в следующем году создал целый цикл иллюстраций, к которым позже Б. Дике написал стихотворный текст. Так родились две книжки “Игрушек”. 

К сожалению, различные стилистические заимствования, проявившиеся в упомянутых работах Нарбута, не перешли в новое качество, в единую систему собственного творческого почерка, и потому прав был Бенуа, резонно заметивший: “Творчество Нарбута очень изящно, графично, но оно не лишено влияний, иногда совершенно стушевывающих личность самого художника”5.

Тем не менее можно найти то общее, что роднит все книги Нарбута и выделяет его среди других художников, - необыкновенное техническое совершенство исполнения. Это качество целиком выявляет себя лишь при удачном воспроизведении оригинала в печати. Здесь важно подчеркнуть, что со времен ученичества Нарбут проявлял большой интерес к самому процессу печати, к труду типографских мастеров. “Нарбут сознавал себя художником, вступившим в тесный союз с печатниками, - писал Э. Ф. Голлербах в книге „Нарбут, его жизнь и искусство" (Берлин, 1923, с. 33),-и выработал особые приемы рисунка в предвидении штрихового клише. Он правильно учитывал все особенности типографской техники и старался упрощать свои композиции”. Этим объясняются высокие полиграфические качества нарбутовских книжек. В отличие от большинства других детских книг Кнебеля (в частности, изготовленных в Москве), они, в основном, печатались не литографским, а цинкографским способом, что явилось определенной новацией в этой области издательского дела. 

Кнебель отдавал должное полиграфическим познаниям Нарбута. Он знал, что художник был частым гостем типографии т-ва Р. Голике и А. Вильборг - одной из лучших петербургских типографий того времени, где печаталось большинство заказанных Нарбуту кнебелевских книг и где опытные метранпажи и работники цинкографии делились с ним своими профессиональными секретами. Таким образом, Нарбут постепенно выработал в себе навыки художника-производственника, для которого рисунок до тех пор оставался неполноценным, пока не получал соответствующего репродукционного воплощения. Отсюда такие особенности почерка художника, как четкость и ясность рисунка, немногочисленность красочных тонов. 

С каждой новой книгой, созданной совместными усилиями, издатель и художник все более сближались. Кнебель высоко ценил графический талант Нарбута, его стремление сделать книгу оригинальным произведением искусства, наконец, его любовь к самому “деланию” книги. Нарбут, как правило, соглашался на любые заказы: будь то обложка, подпись, геральдическое украшение (к ним он питал особое пристрастие), штамп для переплета или рисунок для форзацной бумаги, издательская марка или плакат. Немало книг оформил и проиллюстрировал Нарбут для петербургских и московских издательств, в том числе для т-ва М. О. Вольфа, т-ва И. Д. Сытина, “Просвещения”, “Шиповника”, “Пантеона” и др. Некоторые из изданий, как например “1812 год в баснях Крылова” (Спб.: Община Св. Евгении, 1912) или “Спасенная Россия в баснях Крылова” (Спб.: Сириус, 1913), являются одними из лучших нарбутовских книг. Но только в издательстве Кнебеля, где художник создал целую серию детских книг, разнообразных по манере и графическим приемам, в полную силу засверкало его многогранное дарование. В этом немалая заслуга издателя, предоставлявшего художникам полную свободу творчества, или, как выразился А. Н. Бенуа, дававшего “волю талантам наших превосходных иллюстраторов”. 

Кнебель не без оснований считал, что в детской дошкольной книге главное лицо, ее творец - художник, а потому не возражал против помещения на авантитулах и титульных листах многих нарбутовсаих книг торжественных именных посвящений, к которым был склонен художник. 

Об атмосфере общения издателя с петербургскими художниками той поры сохранилось свидетельство друга Нарбута, художника Д. И. Митрохина, также немало лет сотрудничавшего с Кнебелем в издании детских книг: “Когда приезжал из Москвы И. Н. Кнебель, то собрания наши затягивались до 5 часов утра; распределялись работы, намечались книги для иллюстрирования... Предполагалось иллюстрировать классиков нашей литературы...”6  

Видимо, во время одного из таких ночных собраний 1911 года Нарбуту было предложено иллюстрировать несколько басен И. А. Крылова. Художник взялся за дело с большим подъемом, так как ему предоставлялась возможность соприкоснуться с любимой эпохой, в которую жил и творил Федор Толстой - крупный и своеобразный художник, непревзойденный мастер силуэта. Под его влиянием Нарбут не раз обращался к черно-белой силуэтной графике-то в оформлении книжных обложек и заставок, то в вырезных (из черной бумаги) портретах своих друзей и знакомых. Накопленный опыт в этой специфической, чисто графической технике исполнения, пригодился Нарбуту при работе над серией крыловских басен. 

В первой же книге - “Три басни” (1911), куда вошли “Лжец”, “Крестьянин и Смерть”, “Фортуна и нищий”, художник нашел собственный силуэтный стиль, выделяющийся четкостью и завершенностью форм. При этом монументальность сочетается с лаконизмом, а строгость с изяществом рисунка. Эпоха классицизма, русский ампир хорошо угадываются в стилистике нарбутовских иллюстраций. В “Баснях Крылова” (1912) Нарбут продолжает совершенствовать силуэт и разнообразит иллюстрации к “Стрекозе и Муравью”, “Лисице и винограду”, “Кукушке и Петуху” введением тонкой подцветки - коричнево-золотистого и серо-лилового фона. 

Книга Нарбута год от года становилась все более строгой, совершенной, и два новых кнебелевских издания свидетельствовали, что художник достиг подлинных высот графического мастерства. 

К крыловским басням примыкает последний цикл иллюстраций, созданных художником для серии детских книг Кнебеля, - рисунки к сказкам X. К. Андерсена. Всего за 1911-1913 годы Нарбут оформил и проиллюстрировал четыре сказки Андерсена, две из которых - “Соловей” и “Прыгун” - вышли соответственно в 1912 и 1913 годах, а две другие - “Оловянный солдатик” и “Старый уличный фонарь”, - к сожалению, так и не были изданы7

Наиболее значительной книгой андерсеновского цикла по праву считается “Соловей”. Безукоризненный вкус и выдумка художника ощутимы в каждом ее графическом элементе, начиная с изысканной орнаментальной обложки, имитировавшей модную, в восточном стиле, ткань начала века, и кончая тонким, ажурным силуэтом концовки, оживленной негромкой, сдержанной подцветкой. Это, по словам А. А. Сидорова, “быть может самая простая из всех книжек Нарбута”, безусловно служила “восстановлению высокой красоты книги прошлого”. 

Нарбут был прирожденным графиком и по характеру своего дарования тяготел, больше к оформлению, чем к иллюстрированию. Не случайно в детской книге, где главным графическим элементом является иллюстрация, ему удавалась больше оформительская ее часть. Нарбут, видимо, сам чувствовал, что “той интимности, того ощущения детской стихии, которые так характерны для Малютина и Поленовой, у него нет”8 . Некая отстраненность, присущая и его старшим товарищам - Билибину и Бенуа, - вносила едва заметный, но ощутимый холодок в его замечательные по технике и стилю работы. В связи с этим, детские книги Нарбута в издании Кнебеля были как бы адресованы и взрослым-любителям художественно-иллюстрированных изданий. Наконец, и это может быть главная заслуга Нарбута, они послужили хорошим примером для всех последующих художников детской книги, так как основной урок Нарбута, как справедливо отмечал А. А. Сидоров, - “безукоризненность мастерства, сознательное отношение ко всем задачам сопровождения текста и украшения страницы. Поставленный здесь уровень столь высок и образец столь безупречен, что за имя Нарбута нам не страшно” 9.

В мае 1914 года открылась Международная выставка печатного дела и графики в Лейпциге-наиболее представительная из всех ранее проводившихся книжных выставок. Устроители русского отдела постарались отобрать для своего павильона все лучшее, что было в книжном деле России. 

Предваряя в каталоге раздел “Современная иллюстрированная книга”, С. К. Маковский с гордостью писал, что издания, “выпускаемые ныне наиболее просвещенными из наших издателей и типографов, отличаются особым вкусом, изысканностью и своеобразием” и что с полиграфической стороны “русская изящная книга за последнее время несомненно прогрессирует... В этом убедится каждый, кто осмотрит собранные в этом отделе издания, среди которых, конечно, получили место исключительные книги, изданные и напечатанные целиком в России”. 

Среди 200 книг этого раздела 30 были изданы И. Н. Кнебелем. В их числе - 12 детских нарбутовских книжек, безусловно ставших событием в русском художественно-издательском деле начала века. 

Примечания. 
1 Для издания Кнебеля “Картины по русской истории”, выходившем под ред. и с объяснительным текстом С. А. Князькова в 1908-1913 гг., И. Я. Билибин исполнил картину “Суд во времена „Русской правды"”. О встрече с Кнебелем весной 1907 г. и об их совместных планах издания былин или русских народных сказок с его иллюстрациями Билибин сообщал в письме к С. А. Князькову от 24 августа 1907 г. - См.: Иван Яковлевич Билибин: Статьи. Письма. Воспоминания о художнике. /Ред.-сост. С. В. Голынец. М., 1970, с. 83, 84. Однако желаемой договоренности достигнуть не удалось ни тогда, ни позже. Видимо, возникли разногласия материального порядка. Будучи одним из ведущих графиков книги, Билибин оценивал свои работы весьма высоко, в то время как Кнебель вел дело очень экономно и не был склонен к выплате чрезмерных авторских гонораров. 
2 Нарбут Г. И. Автобиографические записки/Публикация С. И. Белоконя.- Искусство, 1977, № 2, с. 67. 
3 Письмо Г. И. Нарбута к А. Н. Бенуа от 1 ноября 1907 г. - ОР ГРМ, ф. 137, ед. хр. 1255, л. 1-2. Все последующие письма Нарбута к Бенуа хранятся в том же фонде и цитируются впервые. 
4 Письмо Г. И. Нарбута к Г. К. Лукомскому от 5 марта 1910 г.- ОР ГРМ, ф. 109, ед. хр. 113, л. 
5 об. 6 Бенуа А. Н. Выставка “Мир искусства”. - Речь, 1911, 14 янв. 
6 Митрохин Д. И. Памяти Нарбута.- Среди коллекционеров, 1922, № 9, с. 7. 
7 Почти все оригиналы Нарбута к этим сказкам не сохранились, очевидно они погибли в Москве в 1915 г. - См. об этом: Охочинский В. О посмертной выставке Нарбута в Русском музее. - Среди коллекционеров, 1922, № 9, с. 57; Білецький П. А. Георгій Іванович Нарбут: Нарис про життя і творчість. - К., 1959, с. 15. 
8 Дульский П., Мексин Я. Иллюстрация в детской книге. Казань, 1925, с. 66. 
9
Сидоров А. А. Нарбут и его книги. - Печать и революция, 1923, кн. 5, с. 64. “АЛЬМАНАХ БИБЛИОФИЛА”. Вып.12. - М.,1982.


© Copyright ОУНБ Кіровоград 2000