[HOME]
ОУНБ Кіровоград
DC.Metadata

[ HOME ]
Фон История Малой России | Глава XLVII - XLVIII
 

Фон

<<< Назад | Вперед >>>


Глава XLVII .

 

Письмо Мазепы к Царю. Доверенность к нему Царская. Заготовления в городах Малороссийских. Монеты Ассирийские. Письма Царя к Мазепе. Ссорить Поляков с Государем. Письмо к Головкину. Ссорит Порту с Россиею. Возмущает Малороссию, Запорожцев и Донцов. Клевещет Царю на соотечественников и на Костю Гордеенка. Батурпн—складочное место запасов и аммуниции. Смерть Булавина. Участие Мазепы в бунте Булавинском. Приближение Шведов к Украйне. Война с ними. Радость Мазепы о победах Царских, изъявленная в письмах его к Царю. Условия его с Карлом XII и с Лещинским. Доносы на него Царю. Он освобожден от всякого подозрения. Письмо Царское. Универсалы Мазепы. Болезнь его. Доктор Козоа. Бегство Быстрицкого. Улишин. Снова Мазепа оправдывается. Уменьшение Мазепиных сил. Жестокая болезнь Мазепы. Он при смерти. Его соборуют маслом. Он переходит за Десну. Выезжает к войску. Семеновка. Речь его к полкам. Почти все козаки оставляют его. Свидание его с Карлом. Петр узнает об измене. Письма его на этот счет к своим приближенным. Царские грамоты и манифесты. Маркевич и Голицын. Приступ к Батурину. Взятие я гибель Батурина. Новгород-Северск. Худорбай. Добродетель Шереметева. Манифест Карла XII . Слух о безбожии Мазепы. Избрание Скоропадского. Лебедин. Проклятие Мазепы.

Приступим к развязке.

Оконча пытку и казнь своих врагов, Мазепа благодарил Государя за присылку их в войско. «Понуждаем я был милосердием христианским,— писал он к Царю,— доземным челобитьем вымолить им, моим лжеклеветникам и всенародным возмутителям, Ваше Царское милосердие, чтоб они от казни были спасены; но когда разсудил, что они осмелились о Вашем здравии и о чести Вашего Величества б… словить, я тогда отвергнул сострадательность. »

На Мазепу подали донос,— Государь поручил ему усмирение мятежа Булавинского; он бунтовал умы Запорожцев, — Государь поручил ему наблюдение за их непостоянством; он колебал Малороссию,— Государь просил его стараться о сохранении в ней спокойствия. Он был в тайных сношениях с Гурками, Татарами, Лещинским и Шведами,— Государь поручал ему выведывать их скрытные намерения. Учреждение почты чрез Молдавию в другие государства; отправление писем и разных посылок к Министрам своим при тамошних дворах; заготовление для войск фуража и провианта; укрепление мест,— все это отдавал Петр на руки Мазепы; присылал военные планы на его одобрение; желал знать его мнения насчет политических обстоятельств, насчет предстоящей борьбы с Карлом. Писал к нему: «обнадеживаю тебя, верного моего подданного, что Я как прежде, так и ныне, за непоколебимую твою верность ко мне, никогда никаким клеветам, которые дерзнули бы на тебя что-нибудь противное доносить, не имею веры. »

Мазепа еще в прошлом году заготовил близ Киева Фураж на пятьдесят три тысячи лошадей, и для провианта пятьдесят девять тысяч пятьсот пудов ржи; ныне устроил магазины в Чернигове и в других местах.

Но зная, что мелочным удовольствием можно иногда больше угодить более привязать к себе, нежели пользою он не терял из вида ни малейшего случая пленять Петра искательностию, готовностию во всем тешить Его. Петр все вел к одной цели — к просвещению России, а с просвещением связано благоденствие. Дамские наряды и фейерверки; книгопечатание и флот; устройство государственных зданий и регулярное войско; цветы, сады, Сенат и Синод; балы, вечеринки, каналы и благоустройство частных имуществ — все это он тесно связал; он знал, что польза ведет к удовольствиям, и что нет без удовольствий пользы. Каждая вещь, ничтожная для взора других людей, заслуживала особенного его внимания. Это были волокна пеньки почти неприметные, из которых сплетен корабельный канат. Таков был Петр, и это знал Мазепа. Сегодня он дарил Ему тысячу лошадей, завтра находил, при разрытии Киевопечерской крепости, монеты Ассирийские и отправлял их в дар Петру. И этот дар был приятнее первого; тот стоил чего-нибудь народу; этот—земля отдала. И Государь был в восторге от своего Гетмана.

Господин Гетман,—писал он, — приезжайте к нам в Москву, на совет военный; вы недолго будете здесь мешкать: вы скоро уедете отсюда, но вы мне необходимы. »

Мазепа, стеная и доземно кланяясь, болея и сердцем и телом, готовил Петру удар, который,

по счастью, был не меток; Украйну прочил для магнатов, Жидов и Иезуитов, за что народ разтерзал бы его; а себе добывал удельное независимое княжество, забыв, что время феодализма и система уделов были в восемнадцатом веке анахронизмом.

Магнаты требовали от Государя всех Заднепровских городов, взятых у Поляков и отданных Царю Алексию Хмельницким; на том только условии, они соглашались признать Августа Королем. Государь приказал Мазепе вывесть оттуда козацкие гарнизоны. Гетман не только не спешил их вывесть, но отклонил Государя от этой уступки; Государь, однако ж, чтоб не огорчить вполне Поляков, велел Мазепе отдать им Белу Церковь, с уездом. Пока пришло повеление Гетман успел уже доказать Синявскому, что и Польше безчестно будет согласиться на такое условие. Синявский написал весьма грубый ответ Государю, — все остановилось; между тем Мазепа начал уже перевозить богатства свои в Белу Церковь. Государь, имея на плечах заботы о делах внутренних, обезпокоенный настойчивостью Поляков опять приказал отдать им все города. Мазепа заблаговременно просил указа от Графа Головкина: как ему поступить с Ляхами, когда они приведут войско на западную Украйну, и то ему делать, если они потребуют Канева, Черкас, Чигирина?

« Вам известно, что, по вечному миру между Государем и Королем, граница западной Украйны не показана. Ибо, начиная от того места, где выше Киева Ирпень в Днепр впадает, идучи Стугною до Триполя, от Триполя же степью на пять миль от Днепра до Стаек все отмежовано на сторону России. А вниз Днепра нет никакого еще определения, и если та земля, и города на пей построенные, с селами пойдут Ляхам, то это разорит обывателей восточной Украйны, в особенности Переяславльских, Лубенских и других побережных. Они на западном берегу Днепра имеют грунты, пасеки, угодья,— не захотят их лишиться, и сами перейдут туда. А насчет Белой Церкви писал от 8 Июня, что все Заднепровские Полковники негодуют за отдачу этого города Ляхам; говорят, что скорей погибнут, нежели отдадутся под иго Польское; и если Белу Церковь Ляхи приобретут от Государя, то будут вырезаны козаками, которые станут искать иного покровительства. Он доказывал, что отдача Белой Церкви прекратит сообщение с союзниками; говорил, что тамошний полк теперь находится на службе Царской; а жены и дети, ненавидя прежнее тиранство магнатов и Республики, оставят домы и разбегутся из города; Поляки начнут снова мучить народ православный; вспыхнет мятеж на западе Днепра; отзовется на востоке, и тогда не миновать возстания всеобщего. Этими доводами отклонил Царя от отдачи Полякам Заднепрской Украйны и удержал ее за собой.

Оставалось убедить Порту к войне с Россиею. Оп внушил Верховному Визирю и Каплан-Гирею, что, по властолюбию безпредельному, предприимчивости, жажде к завоеваниям и по личной храбрости, Петр, победив Карла, обратит оружие против правоверных; что мир, по которому отдан Ему Азов, войны нс остановит; что ж и ныне, для этой цели, в России строят крепости и вооружают флот. Подкрепляя подарки уверения, обещая Татарам и Туркам— за освобождение Украйны от тиранства Русского — плати великую дань, Мазепа понудил Султана к войне. Из Константинополя были разосланы тайные повеления войскам быть в готовности. Хан писал к Мазепе, что уже собрано для него пятьдесят тысяч Татарского вспомогательного войска. Государь в тоже время получил от него донесение и совет взять предосторожности против Порты, которая готовится разрушить с Россию мир. «Удивляюсь, — писал он к Головкину, — как Стольник Кантакузин, Посланник наш в Царьграде, Толстой и Господарь Молдаванский пишут, что Порта не делает никаких приготовлений к войне, когда в то жс время я получил из Ясс от Згуры, вернейшее известие, что Посол Турецкий заключил союз с Карлом и с Лещинским для поступательной войны против России. Я выговаривал Паше Силистрийскому за посольство врагам Государевым; он отвечал, что им не для чего ссориться с Польшею и Швециею, И что они отнюдь не намерены разрушить мир с Россиею; и в тоже время пьяные Татары и Турки проговаривают близкий разрыв между Султаном и Царем. »

Поселяя бсзпокойство в Государстве, ссоря Россию с соседними державами, он нс упускал из

виду Украйны, употреблял всевозможные старания, чтоб возстановить Малороссиян, Запорожцев и Донцов против Петра; внушал в них ненависть, недоверие к правительству; угнетал их именем Царским; возбуждал на месть; уговаривал поднять оружие и отложиться.

Малороссияне его не любили; было за что ненавидеть. Не говоря о губительстве его над лучшими из Украинцев, он ставил народ против народа. Вот отрывок из его письма к Головкину: «прошу Вашу милость, как любезного моего приятеля, донести Государю, по любви ко мне, чтоб мне не впасть в страшный гнев Монарший. Указ Его Величества о устройстве Компании из городового товарищества не может быть исполнен, за смятением непостоянного здешнего народа, который никогда в глупом своем разуме не утвердится и не разсудит, какой конец будет его злым начинаниям и мятежам; он думает о том только, как бы сделать по-своему. Я даже полагаю, что некоторым Полковникам весьма неприятен. »

Тайными сношениями раздувал мятеж и уверял Петра, что народ взволнован подсылками от Шведов и Поляков. Не исполняя Царских указов, чтоб раздражить Государя, жаловался на невозможность их исполнять с тою точностию, с какою ему бы хотелось для пользы Государевой; жаловался на бунты; описывал с подробностию непослушание, ропот, друки, грабительства, убийства. Всю вину медленности походов своих слагал на неповиновение войска, на возстание Козаков противу Старшин, уверяя Государя, что принужден то останавливаться, то назад возвращаться. Предлагал различные способы утишить разгоряченные умы. Гордеенка, который был вполне его клеврет, описывал черными красками; «и я не могу их усмирить моими козаками,—так заключал Мазепа свое донесение,—ибо ворон ворону глаз не выклюет. »

Окруженный многими преданными людьми, но не любимый войском и посполитством, он хотел привлечь к себе Запорожцев. Эти ограбили греческих купцов, Порта требовала удовлетворения: ей было выдано из казны сто тысяч ефимков. Мазепа умолял Государя истребить Запорожье, притон бунта, гнездо смятений. Петр ограничился выговором, Мазепа стал уверять Запорожцев, что спасеньем обязаны ему, что он был их предстателем, что он за них ходатайствовал, наконец, что Государь хочет после войны с Шведами их истребить. Приверженцы его распространяли слух, что приедут Воеводы для уничтожения статей Переяславских Хмельницкого, для отнятия от Малороссиян преимуществ, для обращения козаков в войско регулярное и для отдачи Украйны Польше. Умы волновались. Царь знал об их волнении; но не знал причины, и полагал, что присутствие Мазепы в Украйне необходимо; что ему невозможно отдалятся от Батурина, где уже собрана артиллерия, запасы хлебные и вооружение. Трудно было Гетману скрыть печаль при известии, что Булавин убит. Ныне нет никакого в том сомнения, что Мазепа его поддерживал. Булавину помогали Запорожцы под Азовом; он был однажды на Запорожьи и тогда, по первому требованию Мазепы, Кость Гордеенко выдал бы его; но его выпустили. Переписка Булавина с Гордеенком и донесение Сотника Гадячского Гетману из Запорожья ясно доказывают, что Гордеенко держал сторону Булавина; а между тем этот Гордеенко во всем слепо угождал и повиновался Гетману. И в тоже время Государь наградил Мазепу за участие в усмирении бунта Булавинского. Действительно козаки участвовали в походе против бунтовщика; их водили на Дон Полковники: Полтавский — Левенец и Компанейский — Кожуховский. Но Мазепа не был причастен к этому усмирению.

Шведы приблизились и нашим границам, и под Головчиным разбили Шереметева; Карл пошел к Могилеву; несколько времени оставался в бездействии; поджидал Левенгаупта, который вел к нему шестнадцать тысяч войска и, не дождавшись, в Августе, оставил Днепр за собою. Русские отдвинулись к Мстиславлю; над Черной Напой, у местечка Доброго, Голицын разбил правый фланг Шведов и отступил. Король, казалось, шел к Смоленску; но быстро поворотя к Украйне, переправился за Сожь; Шереметев погнался за ним; Государь пошел навстречу Левенгаупту. Под Лесным произошла битва, в которой восемь тысяч Шведов легло на месте, тысяча взято было в плен, и которую Петр назвал матерыо битвы Полтавской. Либекер хотел овладеть Петербургом, Апраксин его прогнал.

А между тем Мазепа заключил уже с Карлом договор.

Он обещал впустить Короля в полк Стародубский и сдать ему все тамошние крепости. Король обязался в них зимовать, чтобы козакам Белгородским и Донским, недовольным Россиею, дать время сблизиться с Малороссийскими. Когда они сойдутся, Мазепа присоединит к своим войскам Орду Хана Калмыцкого Аюки; Карл пойдет в Москву; Украйна станет продовольствовать Шведов.

Тоже было сказано в договоре с Лещинским, которому обещал Гетман возвратить Смоленск и всю Малороссию; а Короли должны были сделать его владетельным Князем Полоцким и Витебским, на правах Герцога Курляндского. Эти статьи были известны только Болгарскому Епископу, одному Польскому Сенатору, Графу Пиперу, Мазепе и обоим Королям. И тоже время Гетман писал к Царю: «я получил от Графа Головкина радостное известие, что сильный и крепкий в бранях Господь, в Тройце славимый, благословляя непобедимое Ваше оружие, благословил оное тройственною победою. Возрадовался сердцем и душею и, во знамение той радости, благоприветствую Вашему Величеству, желая верноподданным сердцем, дабы тот же Господь сил, везде сый и вся исполняяй, не токмо тречисленными сими победами, но и на море, и на суше, и на всяком месте, про всякого врага, а наиболее против Шведа, оружие Ваше укреплял, благословляя благословлял, желания Ваши исполнял и до конца всю силу разрушил и сокрушил. При лицеземном поклонении Высокодержавную Вашу десницу лобцзаю.»

Доносы на Гетмана возобновились—им не верил Царь; неизвестно верил ли Головкин, но показывал, что не верит, и утешал Гетмана. Быстрицкий, управитель Мазепин,—Шептаковской волости,— получил письма на имя Гетмана от Коронного Маршала и от Литовского Стражника Тарла; они уговаривали Мазепу скорей соединиться. Мазепа отправил письма к Петру с жалобою, что эти подсылки его безпокоют. Головкин, именем Государя писал, чтоб Мазепа отвечал, Тарлу, что заблагоразсудит, без всякого опасения. Старый Гетман радовался победам молодого Царя своего, Царь своеручно отозвался к нему;

Господин Гетман! Неприятель идет вниз; и по тому и по другому видам, он намерен идти на Украйну и потому предлагаем Вам: 1- е, чтоб вы, по своей верности, смотрели нет ли каких подсылок неприятельских в Малороссию; не раздают ли обольстительных листов, для чего, вероятно, неприятель завел в Данциге и типографию Словенскую; предостерегайте и пресекайте ему все к этому возможности; давайте Нам известие и совет. 2-е. Неприятель ускоряет поход и быстро приближается, —Мы находим необходимостью, чтобы вы как можно поспешили с вашим войском в Киев; там вы оставьте гарнизон, условьтесь с Голицыным и выступите со всеми тяжестьми, которые были в Киеве, в удобное место за Днепр; а конницу с добрым Старшиною изготовьте в поход налегке. Когда неприятель станет приближаться к Великороссийским или Малороссийским границам, то Мы будем впереди с нашими; Ваша же конница будет бить неприятеля сзади, и должна разорять обозы его. Это сделает великую диверсию. Мы бы очень желали, чтоб вы сами были при этой коннице; но вы больны; Мы вас не уговариваем, а отдаем это на ваш суд; только немедленно решайтесь. Тоже предлагаем насчет осторожности в городах. Неприятель, когда ворвется, начнет разсылать универсалы о хлебе: надобно заранее предостеречь народ, чтоб их не слушали. Впрочем ведите со Мною переписку почаще, чтоб нам обоим знать, где что делается. »

Получив этот отзыв, Гетман почувствовал сильную хирагрическую и подагрическую боль. Сам не выступил с конницею, но разослал универсалы. В их устрашал народ скорым появлением сильных врагов; советовал зарывать в землю хлеб, деньги, церковное и частное имущества; велел петь молебны об изгнании врага России и православия; и, не смея открыто не повиноваться Государю, уверил народ, что Шведы враги Украйны. Ему казалось, что не трудно будет и разуверить; но вышло не так. Универсалы дошли до сведения Карла XII , он усомнился в Гетмане, замедлил вступлением в Украйну: эта медленность погубила и Гетмана и Короля.

Государь, узнав о болезненных припадках Мазепы, прислал к нему медика Француза Петра Козоа. Гетман боялся лишних глаз и ушей, благодарил Государя за внимание и не принял медика. «Я дойторами держу только Немцев, — писал он к ПЕТРУ;— я не знаю языков Французского и Итальянского, а Козоа не знает Немецкого, Русского и Латинского, и по этому он безполезен мне. »

В это время было два случая таких, которые, казалось, должны были открыть истину; но Мазепа уцелел. Шептаковский управитель, которого мы уже назвали выше, Быстрицкий, родом Поляк, родня Гетману по своей жене, управляя восьмнадцать лет имением Гетманским, перебежал к Шведам.

Генерал Инфлант поймал Шведского шпиона Улишина, нашел у него письмо к Мазепе от Понятовского и отправил его вместе с подателем в главную квартиру. Там Понятовский просил, чтоб Мазепа выпустил из плену его брата Станислава, взятого козаками. Улишина начали пытать у огня и на виселице. Повторяли пытку три раза; по показанию открылось, что при Мазепе служит двоюродный брат Улишина, Виговский; что это подало повод выбрать его в подсыльные, и что ему велено было, известив Мазепу о приближении Шведов, просить и его приблизиться; а об этом обоюдном сближении Понятовский донесет Королям. Наконец Улишин выдал слова Понятовского, что есть надежда увидеть Мазепу и козаков с Лещинским и Карлом заодно.

Головкин не понял или не захотел понять поступков Быстрицкого и Улишина; он просил Гетмана поймать первого и прислать в главную квартиру. Мазепа отвечал: «Быстрицкий приезжал ко мне; жаловался на неповиновение крестьян и неотдачу ими его пожитков; жил три недели в Батурине; выпросил приказ Скоропадскому, чтоб ему помог усмирить неповинующихся, и с этим приказом поехал в Стародуб; а как попался к Шведам — не знаю. И того не понимаю, с какою целью позволяют ему между ними свободно расхаживать. Жену его, если она в Батурине, возьму с детьми под караул, да и сына его, который при мне служит. »

Насчет Улишина Головкин написал Мазепе, что посылает ему письмо резидента при Шведском Короле, Понятовского, который просит об освобождении брата своего; приложил и разыскные речи шпиона, сказанные из-под пытки; наконец, советуя предостерегать Малороссиян от обольщений, обещал и впредь уведомлять о подобных подсылках.

«Да постыдятся о сем нечестивии,—отвечал Мазепа; — никакие прелести не могут меня, никогда, от Высокодержавной Его Величества руки отторгнуть и неподвижимой верности моей поколебать. На таковые же и тем подобные прелести имею я доброе око и всюду верных своих держу, коим повелел всякие письма прелестные и самих прельстителей ловить и ко мне присылать. Улишин сказывал, что брат его Виговский служит при мне,— и солгал: при мне нет и не бывало никакого Виговского; да и о рате Понятовского я не слыхал, взят ли он в плен или нет; по крайней мере козаки его ко мне не приводили.»

А Государь между тем приказал Меньшикову увидеться с Мазепою и утешить его в оскорблениях, наносимых от подсыльщиков.

Польские Историки признаются, что, любимый и щедро обогащенный Царем, Мазепа не мог иметь никаких причин к измене «столь милостивому для него» Монарху; но « как Поляк » не захотел быть подданным Петра. Теперь он уж начал готовится к приему Карла. Ромны и Гадячь были укреплены; Батурин поручен Сердюкам; арсенал, тяжелая артиллерия и аммуниция готовы для Шведов; магазейны полны пшеницы и ржи; собственные богатства Гетманские свезены в Белу Церковь и в монастырь Киевопечерский, укрепленный по воле Государя. Мазепа, откладывая поход за Десну, писал к Головкину, что боится нападения Шведов на Украйну, и медлит по случаю смертельной болезни своей. Все это не вполне однако ж привело его к цели: Малороссийское войско неожиданно уменьшилось. Синявский, приверженец Августа, потребовал десять тысяч козаков; уверяя Головкина, что Синявский пристал к Лещинскому, Мазепа туда послал только три тысячи с Белоцерковским и Киевским Полковниками. Три тысячи Переяславльцев и Нежинцов были в главной квартире Петра; три тысячи Гадячан пошли с Трощинским в Польшу; несколько тысяч находились при Шереметеве. Чтоб возвратить эти полки, Мазепа вздумал возмутить народ и известил Петра, что боится всенародного гнева за удаление козаков из Украйны пред вступлением врагов. Генеральный Писарь, которым в это время был уже Орлик, старался наиболее угодить в этом случае Гетману.

А между тем, посылая две тысячи червонных в дар Государю, «потому что Ему деньги нужны» он извещал о покупке земель в Великой России, у трех своих соседей, и испрашивал позволения заселить их собственными людьми;— и так Мазепа стал Великороссийским помещиком. Какое же можно было иметь сомнение в его верности?

Уже Шведы были близ границ полка Стародубского; Государь Мазепе велел поспешать; Мазепа шел медленно, оправдывался малочисленностью войска, обращал внимание на небывалые мятежи Украинские.«Со всем тем,—писал к Государю,— я переправлюсь за Десну и буду поспешать сколько есть сил, чтоб с главным Вашим войском соединиться; если впрочем в этом походе душа моя не разлучится с телом от тяжкой болезни моей подагрической и хирагрической.» Шереметев и Министры посоветовались насчет описанных Гетманом смятений, и решились послать указ Киевскому Воеводе Голицыну, чтоб, оставя в Печерской крепости гарнизон, сам с остальными полками и ратниками разрядов Севского и Белгородского расположился внутри Украйны; а к Мазепе написали, чтоб, отдав несколько полков козацких под начальство Голицьну, поспешил к Новгороду-Северскому, в главную квартиру, на военный совет.

Наказный Полковник Миргородский повел свой полк к Чернигову. Мазепа слег, и никогда еще по постигала его такая болезнь: слуги переворачивали его с боку на бок на кровати; Митрополит Киевский Иоасаф Кроковский, едучи через Борзну, письменно изъявил ему желание соборовать его маслом; нс известно, соборовал ли, но письмо Митрополита было доставлено Государю.

« Поразили мне жалем несносным сердце слова, в Вашем листе изображенные, — писал он из Борзны к Головкину,—а именно тыи: если Ваше Сиятельство сам не изволишь идти к Новгородку-Северскому, то пошли от себя туда полк Стрелецкий. Чи, еще ж и Ваша Вельможность, истинный мой приятель и благодетель, крайней моей немощи не веришь? И чи я б то жалел себе, и не и шол сам к Новгородку, по верности моей к Царскому Величеству, если бы мне в том настоящая болезнь препятствий не чинила, в которой не только ехать, но и на лыжку (постели) сам собою подняться и перевернуться не могу, разве мене служащие подняв перевернут на другую сторону.» Головкин начал оправдываться и доказывать, что писал с другими мыслями, отнюдь не предвидя несчастия огорчить своего благодетеля, уверял, доказывал, ссылался на свидетелей о горести, которая удручила всех, при известии на счет тяжкой Гетманской немощи.

Мазепа благодарил за приязнь и участие. «Токмо устрашивают мя псаломническия словеса: всякого брашна возгнушася душа их и приближася до врат смсртных, понсжс больш десяти день, як ничого не ем, ниже сплю, и Бог весть, если тыи псаломнические словеса нс исполнятсл на мне. Разве молитвами нового Архиепастыря нашсго, преосвященнейшего Архиепископа Митрополита Киевского Иосафа Кроковского, который, возвращаясь с Царствующего великого града Москвы, застал меня тут в болезни и отправил надо мною елеосвящение. »

Это было писано Октября двадцать первого. Вдруг, испуганный недоверчивостью Карла XII присутствием Меньшикова, он выздоровел, двинулся с войском, перешел Десну, стал лагерем между Новгородом-Северским и Стародубом у местечка Семеновки и через пять днем, Октября двадцать шестого, произнес к чинам и козакам следующую речь:

« Мы стоим теперь, братия, при двух пропастях, готовых нас пожрать, ежсми не изберем пути для себя надежного их обойти. Воюющие между собою Монархи, приблизившие теперь театр войны к границам нашим, столь ожесточены один на другого, что подвластные им народы терпят уже и еще претерпят, бездну зол неизмеримую; и мы между ими есть точка или цель всего злосчастия и претыкания. И потому побежденный из них и падший разрушит с собою и державу свою и приведет ее в ничтожество. Жребий держав сих предопределен судьбою, решится в нашем отечестве, в глазах наших; и нам, видевши грозу сию, собравшуюся над главами нашими, как не помыслить и не подумать о самих себе? Суждение, чуждое всех пристрастий и душевредных поползновений, есть таково: когда Король Шведский, всегда победоносный и коего вся Европа трепещет, победит Царя Российского и разрушит Царство, то мы неминуемо будем причислены к Польше и преданы в рабство Полякам, по воле победителя и в волю его творения и любимца Короля Лещинского; и уже тут нет и не будет места договорам о наших правах и преимуществах; да и прежние на то договоры и трактаты сами собой уничтожатся, ибо мы, натурально, будем сочтены завоеванными, следственно будем рабы неключимые, и судьба наша последняя будет горше первой, которую испытали предки наши от Поляков с толикою горестию, что и самое воспоминание об ней в ужас приводит. А ежели допустить Царя Российского победителем, то уже грозящие бедствия изготовлены нам от самого Царя сего.— И кто же тут же признает, что тиран, обругавший столь позорно особу, представляющую нацию, почитает, конечно, членов ее скотом несмысленным и собственным пометом; да и действительно таковыми их почитает, когда посланного к нему депутата народного Войнаровского, — с жалобами о наглостях и озлоблениях, чинимых народу безпрестанно от войск Московских и с прошением подтверждения народных договорных статей, при отдаче Хмельницким заключенных, коих еще он и не подтвердил, а должен по тем же договорам подтвердить;— он принял сего депутата пощечиною и тюрьмою, отправить хотел на шибеницу, от которой сей спасся одним побегом. И так останется нам из видимых зол, нас обышедших избрать меньшее, чтобы потомство наше, повергнутое в рабство нашею неключимостию, жалобами и проклятиями, нас не обременило.

« Я оного не имею и иметь, конечно, не могу; следовательно безпричастен есмь в интересах наследия, и ничего не ищу, кроме благоденствия всему народу, который почтил меня настоящим достоинством и с ним вверил мне судьбу свою. Окаянен был бы я и крайне безсовестен, когда бы воздал вам злое за благое и предал вас за свои интересы. Но время открыть вам, что я избрал для народа сего и самих вас. Долголетнее искусство мое в делах политических и в звании интересов народных открыло мне глаза о нынешнем положении дел министерских, и сколько они приближены стали к нашему отечеству. Первым искусством почитается, в таковых случаях, тайна, не проницаемая ни от кого до самого события; я ее вверил одному себе и она меня пред вами извиняет собственною своею важностию; виделся я с обоими воюющими Королями: Шведским и Польским, и все искусство употребил пред ними, чтоб убедить первого о покровительстве и пощаде нашего, отечества от воинских поисков и раззорений в будущее на нее нашествие; а в разсуждении Великороссии, нам единоверной и единоплеменной, испросил для того неутралитет, то есть— не должны мы воевать ни с Шведами ни с Поляками, ни с Великороссиянами; а должны, собравшись с силами, приличных местах, защищать собственное отечество свое, отражая того, кто нападет на него войною, о нем немедленно мы должны объявить Государю; а Бояре его, нс заряженные еще Немецчиною и помнящие невинно пролитую кровь их родственников обо всем том известны и со мною согласны. Для всех же воюющих войск выставлять мы повинны за плату провиант и фураж, число возможное без собственного оскудения нашего; а при будущем общем мире всех воюющих держав, положено поставить страну нашу в то состояние, в каком она была прежде владения Польского при своих природных Князьях и при всех прежних правах и преимуществах, вольную нацию значущих. Споручительствовать зато взялись первейшие в Европии нации: Франция и Германия; и сия последняя сильным образом настаивала о таковом положении нашем еще во дни Гетмана Зиновия Хмельницкого при Императоре ее Фердинанде III ; но не сбылось оно по междоусобию и необдуманности предков наших. Договоры наши о вышесказанном заключены мною с Королем Шведским письменным актом, подписанным с обеих сторон и объявленным в означенные державы. И мы теперь почитать должны Шведов своими приятелями, союзниками, благодетелями, как бы от Бога ниспосланными для освобождения нас от рабства и презрения, для возстановления в первую степень свободы и самодержавства. Ибо известно, что прежде были мы то, что теперь Московцы: правительство, первенство и самое название Руси от нас к ним перешли; но мы теперь у них как притча во языцех. Договоры сии с Швециею не суть новые и первые еще с нею, но суть подтвердительные или возобновительные прежних договоров и союзов, предками нашими с Королями Шведскими заключенных. Ибо известно, что дед и отец нынешнего Короля Шведского имели важные услуги от войск наших, в войне их с Ливонцами, Германцами и Даниею; гарантировали страну нашу и часто за нее вступались против Поляков, потому и от Гетмана Хмельницкого, за соединением уже с Россиею, послан был сильный корпус козацкий, при Наказном Гетмане Адамовиче, в помощь Королю Шведскому и содействовал ему при взятии обеих столиц Польских— Варшавы и Кракова. И так нынешние договоры наши со Швециею суть только продолжение прежних, во всех народах употребительных. Да что за народ, когда о своей пользе не радит и видимой опасности не упреждает? Такой народ неключимостию своею уподобляется поистине безчувственным тварям, от всех народов презираемым.

Такова была речь Гетмана, сбереженная нас Архиепископом Конисским, не имеющая ни достоинства коварных писем к Петру и к его Мииистрам, ни прелести универсала Белоцерковского, — речь, исполненная лжи и дерзости.

Когда Хмельницкий читал речь к народу при начале возстания на Поляков, и когда он издал свой знаменитый универсал,— тогда, прямодушно, не скрывая перед народом истины, не льстя, но, как герой, говорил он с Украйною. Когда предложил он Малороссиянам поступить в покровительство Царя Алексия, и поп Гурский шутовским уподоблением отклонил народ от этого покровительства,— Хмельницкий не прекословил народу, его избравшему. Он знал, что, не будучи Гетманом «Божиею милостию», обязан он повиноваться общей воле войска, шляхетства и посполитства. Ои признавал высшую силу над собою — власть народа.

Здесь все было наизворот. Кто дал право Мазепе, не спрося воли войска и народа, привести

полки под пули Шведские и здесь, ввиду штыков, объявят, что он отлагается от России?

Горсть храбрых козаков не могла вступить в борьбу с многочисленными врагами; поставленная под огонь, она, волею, неволею, должна была согласиться с Гетманом; в противном случае ему не трудно было употребить меры насильственные.

Мы уже не говорим о том, что он и на Гетманство вступил не по народному призванию, а по

интригам Софии и Голицына, с помощию неблагодарности, козней, клеветы. Тварь Голицына, подкупитель Шафирова и Головкина, лицемер перед Петром, ханжа перед Богом, развратитель невинности, завистник Палия, губитель Самуйловича, убийца Искры и Кочубея, ныне он стал предателем Украйны и лжецом пред отчизною.

Я дал заметить читателям поступок его с войском, приведенным под Шведские выстрелы; теперь разсмотрим его речь.

Он говорит о победоносности Карла тогда, когда Лифляндия уже завоевана Петром, когда битвы при Напе и у Лесной ужо увенчали победами Русских. Грозит, что Карл, победив Петра, отдаст Полякам Украйну, а сам же им отдаст ее за удельное Княжество Полоцкое и Витебское. Жалуется, что Петр карает народ по произволению, когда никто из Малороссиян не был казнен иначе, как по воле Гетманской и по клеветам его. Говорит, что Петр не подтвердил прав народных, когда он без его просьбы давно уже их подтвердил. Уверяет, что скрыли под завесою непроницаемою свои намерения, тогда, когда Кочубей и Искра были судимы за донос когда вся Малороссия знала его мысли, когда они только доверчивости и благородству Петр обязан был в том, что его не подозревали в посягательстве на жизнь Царскую, и когда от улики его избавили рабы, изменившие Петру, Судьи подкупленные: Шафиров и Головкин. Он говорит о неутралитете, а неутралитет не существовал: Украйна должна была по условиям с Карлом продовольствовать Шведов. Он говорит о поручительстве Франции и Германии, с которыми не видим мы, чтоб он был в сношениях. Короче, вся эта речь, лишенная силы и краткости, есть сбор коварства и лжи. И потому-то она не подействовала на войско. «По выслушании оной,— говорит летопись, — иные заключили яко ко благу есть? Другие яко ко вреду.... А чтобы отстать от Царя и царства Христианского.... о том и слышать не хотели. И наконец, собравшись все чины и козаки по своим полкам, поднялись одного утра до разсвета из лагеря своего, оставив в Гетмана, с двумя полками Компанейскими, и Старшин Генеральных, со многими чиновниками, к полкам не принадлежащими, кои как бы были под стражею Компанейцев. Намерение сих чинов и козаков состояло в том, чтоб соединиться им с войсками Великороссийскими и донесть Государю о произходившем с Гетманом и что они в замыслах его не участвуют и весьма оным противятся. »

Мазепа привел Карлу от четырех до пяти тысяч козаков,—только полторы тысячи с ним согласились. До двадцать девятого Октября продолжались переговоры о свидании его с Королем; в это время он заставил Старшин присягнуть в верности; а двадцать девятого явился к Королю с Генеральными: Обозным, Судьей, Писарем, Асаулами и несколькими Полковниками. Перед ним несли бунчук и булаву. Он произнес речь на Латинском языке, просил Короля принять козаков под защиту и благодарил Бога за решимость Короля освободить Украйну от ига Московского. Поцеловав руку Короля, он сел, страдая подагрою. Король стоял и продолжал разговаривать. Ум и искусство речей его были пленительны; до полудня толковали они, при Графе Пипере, о важных делах и потом, при знатнейших козаках, о делах посторонних. Мазепа, Карл и Старшина Генеральная обедали за одним столом; за двумя другими обедали урядники; простых козаков угощали Пипер и Рейншильд. После стола Король ушел в свою комнату. Гетман принес туда бунчук, показал его Королю, положил к его ногам, и уехал к себе на квартиру; когда он сел на коня, заиграли на трубах и его свита проводила его до места. Так описывает очевидец произшествия, Адлерфельд.

Вечером двадцать седьмого числа Меньшиков уведомил Петра о поступке Гетмана; Государь узнал о нем в Погребках. Его Министры получили немедленно от него самого все сведения; Манифесты и прокламации загремели по Украйне.

«Хотя противно совести моей, чтоб на добрые от вас вести отвечать вам не добрыми, но необходимость меня заставляет, — писал Государь к Апраксину,— объявить, что учинил новой Иуда Мазепа. Двадцать один год был верным Мне, ныне, при гробе, стал он изменником и предателем своего народа. Однако ж Бог правосуден, который таким злодеям никогда не допускает исполнить намерения. Он перебежал к Шведам, сказав Старшине и козакам, которых только две тысячи, что мой указ идти за Десну; таким образом завел их за Десну, пришел к Шведам, стал фрунтом к бою. Когда же Шведы подошли, он, обратясь к козакам объявил им, что не для битвы, а под протекцию их привел; тогда Шведы окружили козаков и взяли их под честной караул. Здешний народ, услышав о том, жалуется и неописанно против него злобствует; тем более, что жизнь его, как мы слышим, была безбожническая. И так надеюсь на Бога, что зло падет более на него, нежели на того, кому он его готовил, чему пособит и кровь Самуйловича.» - и проч.

Подобное этому письму получил и Князь Василий Владимирович Долгорукий.

А между тем Украйна читала грамоту, писанную от двадцать восьмого; в ней Петр объявлял народу, что Гетман Мазепа, забыв страх Божий и крестное целование, перебежал к Королю Шведскому; постановил в договоре с Лещинским отдать народ под власть Польскую и церкви православные в Унию; а потому, чтоб немедленно вся Старшина съезжалась в Глухов для избрания, по правам своим, вольными голосами, нового Гетмана. — « При сем же объявляем,— заключил Государь свой Манифест,—известно Нам учинилось, что бывший Гетман, хитростию, аренды и многие другие поборы наложил на народ Малороссийский, будто на плату войску, а в самом деле для своего обогащения. Эти тягости повелеваем Мы ныне сложить с народа Малороссийского.» Описывая подробности предательства с тем же повелением насчет съезда на Раду в Глухов и насчет избрания нового Гетмана, Государь из дал Грамоты: одну на Кош, Костю Гордеенку; другую Старшинам и посполитству города Почепа; Меньшикову приказано было взять Батурин.

Петр не был медлителен. Ноября 2-го, из Глуховского Воронежа, писал он к Григорию Федоровичу Долгорукову, что Батурин приступом взят, что Аридрих и Чечель приведены живы «и сказывают, что и Войнаровский тут» От седьмого уведомляет уже Князя Василия Владимировича Долгорукого, Толстого и Апраксина об избрании в Гетманы Ивана Ильича Скоропадского».

Разскажем подробности этих произшествий со слов летописей.

В Батурин, как мы видели, свезены были снаряды, артиллерия, фураж и провиант. Город был укреплен, и был бы укреплен еще сильнее, если б всегда, когда Мазепа принимался за это дело, Царские полномочные не отклоняли его, уверяя, что государь силен оборонить город и без укреплений. Полковник Чечель и Прусский уроженец, Асаул Кенигсек были над гарнизоном и в городе начальниками. Они поджидали Шведов, Меньшиков убеждал их к сдаче. Они объявили, что станут защищаться. Маркевич и Голицын поехали для переговоров и чуть не были убиты Сердюками. Начался приступ. Осаждающие несколько раз были отбиваемы от городских валов. Рвы наполнились трупами; битва продолжалась повсеместная. Темная ночь развела врагов; Меньшиков отступил от города и перешел за Семь, для похода обратного. Но в городе были многие не согласны с Мазепою, в том числе и Полковник Прилуцкий Нос. Хотя он был под надзором Сердюков, однако ж нашел средство одного из Старшин своих, Соломаху, послать к Меньшикову. Соломаха сказал Князю, что должно напасть на город, пред разсветом, в том месте, где закованный Полковник будет на пушке сидеть, и где козаки, преданные Петру, лягут на валы ниц. Сердюки, отбившиеся накануне, праздновали всю ночь победу свою, перепились и переснули. На разсвете Меньшиков был уже в городе.Сердюки были частью вырезаны, частью связаны в одну толпу веревками. Мстя за вчерашнее, Меньшиков поручил палачам казнить их разнообразными казнями; войско, везде и всегда готовое к грабежу, разсеялось по домам обывательским, и, не разбирая невинных от виновных, истребило мирных граждан, не пощадило ни жен, ни детей. «Самая обыкновенная смерть была живых четвертовать, колесовать и на кол сажать; а дальше выдуманы были новые роды мучений, самое воображение в ужас приводящие.Так объясняется наш летописец; кончилось тем, что весь город, все публичные здания, храмы, присудственные места, архивы, арсеналы, магазины были зажжены со всех сторон; тела избиенных были брошены по площадям и по улицам; спеша отступлением, Меньшиков покинул их для псов и для птиц,— « и не бе погребаяй. » Обремененный безчисленными богатствами, сокровищами народными и городскими, взяв в Батурине триста пятнадцать пушек, Полководец выступил из развалин. Везде на пути он обращал селы в пустыни и « Малороссия долго курилась после пожиравшего ее пламени». Петр не мог ускромить свои войска; он даже не знал о происходящем. А народ уверен был, что то постигла его кара Божия за продажу нехристям молока и мяса по середам и по пятницам.

Мазепа приготовил Новгород-Северский к приему Карла XII . Город был сильно укреплен; в замке были богатые магазейны. Там стояли: один Сердюцкий полк и две сотни Регистровых: Новгородская и Топальская, под командою Сотника Лукьяна Жоравки. Регистровые всегда ненавидели Сердюков. Царь приближался; уж он стоял над Десной, в Погребках, в доме козака Малчича; Жоравка, согласясь с Новгородским протопопом Лисовским и с козацкими Старшинами, послал к Государю Хоружего Худорбая, с известием, что может сдать город, если будут присланы войска с Луговой стороны ночью. Государь отправил значительный отряд, Жоравка провел его и вступил в Водные ворота, что между Кляштором и замком. Сердюки были истреблены, город занят. Посетив город через двадцать четыре часа и поместясь в доме Жоравки, Государь, на страх другим, предал суду несколько десятков граждан за прием Сердюков. Но Шереметев отвратил от них гибель, и вот слова его к Царю:

«Когда, зная более Мазепу, чем сей народ знал его, Ваше Величество могли в нем обмануться, делая ему доверенность почти неограниченную, то как же в нем не обмануться было народу удаленному от всех дел политических и министерских. Притом же Мазепа был верховный их глава, не отдававший им отчета в своем поведении.»

Всегда готовый слушать истину и приверженный к добру, Петр внял боярской речи. Сотник Жоравка пожалован Полковником Стародубским; а протопоп Лисовский Сотником Новогородским; и новый Сотник «И по воскресеньям служил в церкви, в епатрахиле; а в будни заседал в Сотенном правлении, при сабле, с бородой, судя и благословляя тяжущихся.» Случай мелочной, но народ, видя Протоиерея Сотником, говорил: то за верность Царю! И дивился величию и власти Государя. Все это сильно действовало на умы

тогдашние.

Карл XII -й строго запретил войскам своим не только грабеж, насилие, но даже требования безденежные. Шведы проходили селения, как путешественники. Они не говорили: « я солдат Короля, я служу Королю, — куры и гуси, молодцы и красавицы, все мое по воле Короля и по приказу «Капитанскому» Это слова летописи. Каждый Швед волею или неволею произносил по-Русски: мы ваши, а вы наши. Но народ был предан Петру; устрашенный католичеством Поляков и бусурманством Шведов, он истреблял их везде, где мог, и представлял Боярам пленников, сперва за рубли, потом за чарку водки и за привет: «спасибо хахлёнок! »

Карл издал манифест.

« Преследуя злобного врага моего, воздвигнувшего на Швецию войну со всех сторон, без всяких причин, а по одной только злобе и по тщеславию, я пришел в землю козацкую, не ради завоевания ее или корысти, по единственно для возстановления прав их и свобод, за которые и предки мои, Короли Шведские, против Польши всегда вступались и к тому обязаны были важными их заслугами козацкими и союзными с ними договорами и трактатами. Ибо мне известно, по соседним слухам и протесту Гетмана Мазепы, что Царь Московский, бывши враг непримиримый всех народов на свете, и жадничая покорять и своему игу * , повергши и сих козаков в свое рабство, презирая, отнимая и кассуя все их права, свободы договорами и трактатами утвержденные, забыв притом и безстыдно презрев самую благодарность, всеми народами за святость чтимую, которою одолжена сим козакам и сему народу Русскому сия Московия, доведенная междоусобиями и самозванцами до ничтожества и почти до небытия, но сим народом удержана и усилена. Ибо известно всему свету, что народ Русский, с свои козаками, быв сначала народ самостоятельный, от самого себя зависевший, под правлением Князей своих соединился с Литвою и Польшею, для сопротивления против Татар, их разорявших; но после, за насилие и неистовство Поляков, освободившись от них собственною своею силою храбростию, соединился с Московиею добровольно, по единому единоверству, и сделал ее такою, какова она теперь есть. Но от нее попираем озлобляем ныне безстыдно и безсовестно. И так я обещаю и пред целым светом торжественно клянусь моею честию Королевскою, по низложении неприятеля моего, возстановить землю козацкую или Русскую в первобытное ее состояние самостоятельно, ни от кого в свете не зависящее; о чем с Гетманом Мазепою письменными актами обязался и утвердил, а гарантировали наши условия первые в свете державы. »

Это ясно, что Мазепа говорил устами Королевскими; но в тоже время раздавалось в Украйне слово Петра и участь Мазепы была решена. Вдруг, к его неудачам, пронесся слух, что он ругается над образами, вместе с Шведами топчет чудотворный образ Богородицы в селе Дегтяревке, что этот образ испускает жалобный стон, а он, стоя на нем, отрекается от православия и присягает на веру Шведскую. Начали спорить: иные, что это случилось с иконою Каплуновскою, другие, что с Балыкинскою, никто не спорил только о том, было ли это или не было; но Шведы стали изчезать.

А между тем Рада собралась в Глухове. Ноября третьего прибыл туда с Белозерским Драгунским полком Ближний Стольник, Наместник Ростовский, Князь Григорий Федорович Долгорукий; потом явились Полковники: Стародубский Иван Ильич Скоропадский, Черниговский Павел Леонтьевич Полуботок, Переяславльский Степан Томара и Наказный Нежинский Лукян Яковлевич Жураковский. Шестого Ноября приехал в Глухов сам Государь и велел приступить к избранию. Литургия совершалась в Троицком Соборе; молебен пели в присутствии Полковников, Старшин и козаков. Потом Долгорукий произнес к народу речь на площади; Посольского приказа Дьяк Михайло Родостанов, стал на стол и прочитал Государеву грамоту, подтверждающую права народные. «А Мы, Великий Государь, »— так

сказано было в Манифесте, данном Ноября 1-го из обоза при Десне, — « Мы обещаем вам верным нашим подданным: Гетману, Полковникам, Асаулам, Сотникам, Генеральной и Полковой Старшине и всему войску все вольности, права и привилегии, которые вы имели за отца Нашего, — свято, ненарушимо и цело содержать. » Грамота, прочитанная Родостановым, была следствием Манифеста.

Тогда, по древним обычаям, приступили к избранию. Государь сказал о Полуботке, что он слишком хитер и может сравниться с Мазепою; зная Царские слова, чины и народ назвали Ивана Ильича Скоропадского. Скоропадский отказывался и советывал Полуботка; несколько голосов назвали последнего; но принуждены были уступить большинству тех, которые вторично провозгласили Скоропадского. По обычаю, этот назвал себя «недостойным уряда,» — потому же обычаю избиратели трижды провозглашали его достойным; Долгорукий подал ему клейноды и поехал в дом Меньшикова; новый Гетман был предоставлен Царю. От Долгорукого было прислано к Скоропадскому: бочка рейнского вина, пять бочек меду, Десять пива; Гетман дал, обед, и пальба из орудий весь день не умолкала.

Данило Апостол, Иван Сулима, Дмитрий Горленко, Иван Максимович, Михайло ЛомиковСкий, Гамалея, Кандыба, Бутович и Антонович явились к Государю с изъявлением верности. Жители Новагорода-Севердкого, Миргородские, Прилуцкие, Варвинские, Сребрянские, Лубенские, Лохвицкие прислали письменное уверение в послушании и подданстве. Но такой переворот не мог быть без несчастий. Меньшиков был действующим лицом в гибели многих верных Украинцев.

Подозреваемые в усердии к Мазепе, все не явившиеся на Глуховскую Раду были истребованы в Лебедин —пытка и казнь была их участыо. Вот описание произшествия, заимствованное от слова до слова у Архиепископа Конисскаго:

«Казнь сия была обыкновенная Меньшикова ремесла: колесовать, на кол сажать; а самая легчайшая, почитавшаяся за игрушку, вешать и головы рубить. Вины их изыскивались от признания их самих, и тому надежным средством служило препохвальное тогда таинство — пытка, которой догмат и поныне известен из сей пословицы Русской: кнут не янгел, души не вынет, а правду скажет; и которая производима была со всею аккуратностию и по указанию Соборного Уложения, сиречь: степенями и по порядку— батожьем, кнутом и шиною, то есть разженным железом, водимым с тихостию и медленностию по телам человеческим, которые от того кипели, сваривались и воздымались. Прошедший одно испытание, поступал во второе; а кто всех их не выдержал, таковый почитался, за верное виновным и веден на казнь. Пострадало таким образом, не превозмогших пытки, до девятисот человек; число сие, быть может, увеличено; но, судя по кладбищу, отлученному от Христианского и известному под названием Гетманцов, должно заключать, что зарыто их здесь очень не мало. И ежели в человечестве славится тот великодушием, кто презирает ужасы и опасности, то уже нет для тех и титулов, кои были орудиями и участниками Лебединских зверских лютостей, ужасающих самое воображение человеческое. Остается теперь размыслить и посудить, что если, по словам Самого Спасителя, в Евангелии описанным,— которые суть непреложны и не мимо идут,— ежели всякая кровь, проливаемая на земле, взыщется от рода сего, — то какое взыскание предлежит за кровь народа Русского, пролитую от крови Гетмана Наливайка, и пролитую потоками за то единственно, что он искал лучшей жизни в собственной земле своей и имел о том замыслы, «всему человечеству свойственные.»

Кровь эта взыскана была не на поколении Меньшикова, но на нем самом. Слова Спасителя непреложны и не мимо идут. Человек составлен из двух начал—из тела и души. Скорбя его бывают телесные и душевные. И Бог знает, какие нестерпимые. По крайней мере последние продолжительнее. И что ужаснее могло быть, как Светлейшеиу Князю Римской Империи, Князю Ижерскому, нареченному тестю Императора, всемогущему Меньшикову лишиться силы, богатства, быть изгнанником, видеть жену ослепшую от слез, рыть для нее собственными руками могилу в Сибирских тундрах, увидеть одну дочь свою ключницей, другую прачкою, себя плотником, — и окончить жизнь под шестьдесят третьим градусом северной широты, на пустынных берегах Сосвы? Бог знает, кто страдал более, — страдальцы ли Лебединские, мученики одного дня, или Березовский ссыльный, скорбными годами искупивший свое Лебединское злодеяние. Но кровь за кровь была взыскана!

Ноября шестого прибыл в Глухов Черниговский Архиепископ Максимович и привел к присяге Полковников, Старшин и козаков. Одиннадцатого приехали туда же Епископ Переяславльский Захарий Корнилович и Киевский Митрополит Иосафат Кроковский. На другой день Государь со свитою был у обедни, в соборе Троицком. И в тот же день в Москве, в Успенском соборе и во всей России загремела над старым Гетманом анафема.

По этому случаю везде собиралось первейшее духовенство. Митрополит Стефан Рязанский и Муромский, окруженный Митрополитами: Крутицким, Суздальским, Нижегородским, Архиепископами: Коломенским и Тверским, прочитал гражданам Москвы всю повесть измены; « Мы, собранныи во имя Господа Иисуса Христа»—так заключил он эту речь,—«и имеющие, подобно Святым Апостолам, от Самого Бога власть вязати и решити,—аще кого свяжем на земли, связан будет и на небеси,—возгласим: изменник Мазепа, за клятвопреступление и за измену к Великому Государю, буди анафема! »

Тоже совершалось и в Глухове. Вот слова летописей:

« По окончании кратких торжеств выбора и утверждения Гетманского открылось там же в

Глухове новое явление, дотоле в Малороссии не былое, явление страшное, названое сопутницею Мазепе во ад. Многочисленное духовенство Малороссийское и, ближайшее к границам, Великороссийское, нарочито собранное в Глухов под начальством и инспекторством известнаго Феофана Прокоповича, составило из себя, Ноября девяого, собор, и положило предать Мазепу проклятию. »

Чучела Мазепы висела до того времени на виселице, во всех орденах и в полном Гетманском облачении; палач стянул ее и на веревке втащил в Собор. На площадях казнили, действительно, чучела и других единомышленников Мазепы, взятых в Батурине. В Соборе читали чучеле приговор. Меньшиков и Головкин разодрали жалованные Мазепе грамоты, сорвали с чучелы Андреевский орден, кинули ее палачу и велели топтать зрителям.

Духовенство и клирики, в черном облачении со свечами из черного воску, читали над нею псалмы, и, провозглашая проклятие, обращали на нее горящие свечи; каждый раз клирики повторяли проклятие и стряхивали нагоревший воск. Феофан жезлом Архиепископским ударив ее в грудь, возопил: «анафема!»—И палач потащил ее по площадям и по улицам к виселице.

За палачом шли клирики и пели стих церковный: « Днесь Иуда оставляет Учителя. » -А под виселицею чучелу сожгли.

* И это слова человека, который прислал в свой Сенат сапог вместо Сенатора, который порвал платье Визирю шпорою, и об ком? О том, кто известно за чем странствовал по Европе, и кто говорил: «жаль мне брата моего Карла, но я ему не Дарий! »

Глава XLVIII.

 

Род и место рождения Мазепы. Мнения Историков. Предок его. Вера его. Мать. Сестра. Год рождеиия. Детство. Воспитание. Молодость. Таланты. Первая любовь. Приезд на левый берег Днепра. Служба при Дорошенке;. Жена его и дети. В Пососольствах. В плену. Спасен Самуйловичем. Учитель детей Гетманских. Повышение в чинах. Поездка в Москву. Знакомства тамошние. Гибель Самуйловича. Голицын. Взятки. Гетманство его. Злодеяния и добрые дела. Милости царские. Доходы, богатства и капиталы Мазепы. Подарки от Петра. Провизия. Почести. Измена. Характер и ум. Мнение об нем Феофана. Мазепа поэт. Неудача его. Нелюбовь к нему народная. Оставлен Старшинами и войском. Галаган. Палий. Сокровища Мазепы взяты козаками и Русскими. Трощинский. Чарныш. Воззвания Карла и Петра. Ожесточение против Шведов. Бунт Запорожья. Битвы частые. Битва Полтавская. Награды Малороссиянам. Гибель Мазепиных друзей. Бегство Карла и Мазепы. Смерть его. Варница. Погребение. Предсмертные слова.

 

Взглянем теперь на родство и молодость, на богатство, нрав и наружность этого человека, подвиги которого на поприще политическом мы только что видели. Будем следить его в жизни домашней; из села Мазепинец, от колыбели, проведем его в Бендеры, до могилы. И тогда нам только останется сказать, как тихо и мирно Гетманщина отдала булаву в руки, привыкшие к скипетру; как она с Царством составила Империю.

Мазепа родился в селе Мазепинцах, округа Белоцерковского. Вольтер, Леклерк, Голиков, Лесюр и Симоновский считают его Поляком, родом из Литвы; Феофан Прокопович и Гордон — Малороссиянином. Мы признаем предков его Малороссиянами, его—Поляком. Фамилия — издревле Малороссийская, в том нет никакого сомнения; Полковый Судья Федор Мазепа, может быть предок его, был сподвижником Наливайка, мучеником за Православие, сожженным в медном быке. А он мог отложиться от веры отцов, как не многие тогдашние наши соотечественники в Украйне западной. Воспитанник Иезуитов, слуга Яна Казимира, Польский шляхтич, трудно поверить, чтоб он не принял папизма. Если его мать Мария была игуменьей Греко-российского монастыря, то это еще не доказывает, чтоб он не был единоверец; родная сестра его носила им Янели; такого имени у Русских нет; она жила в Польше; он вызвал ее и выдал за Мировича.

Мазепа родился в 1644 году. Ян Казимир принял его в пажи; ребенок успевал в науках, языках, танцованьи, фехтованьи, верховой езде. Иезуиты довершили начатое. Король и магнаты приметили в молодом человеке глубокие сведения в языке Латинском, увлекательный дар слова и необыкновенное искусство владеть пером.

Время детства едва миновалось—и он влюбился в жену или дочь какого-то магната. Большинство голосов говорит, что в дочь. Он вкрался в милость отца, увез девицу, был пойман и брошен погреб. Старик придумал казнь: обольстителя раздели донага, высекли, облили дегтем, обсыпали пухом, привязали на спину дикому коню и пустили в степь; это, вероятно, было над Днепром, или недалеко. Украинский конь принес его на восточный берег, упал и издох.

Козаки нашли Мазепу полумертвого, избитого, окровавленного; отвязали от коня, привели в чувство и вылечили. «Он столь искусно притворился исповедующим веру их, то есть православную Греко-восточную, что почтен ими за ревностного последователя и защитника оныя, а сие приобрело ему дружбу козаков.» Это было в шестьдесят девятом или в семидесятом году. Мазепе было около двадцати пяти лет.

Тогда он начал службу в Малороссии, женился, имел детей, вскоре лишился их и жен, и после семьдесят четвертого года уже нигде о них не упоминается.

Сперва он был при Дорошенке. Чигиринский Гетман его полюбил, давал важные поручения. Мы видели его в Переяславле, Послом к Самуйловичу и к Ромодановскому. Потом он был отправлен в Крым и в Константинополь, и вел в подарок Хану от Дорошенка десять Татар и пятнадцать козаков Самуйловича.

Он вез тогда несколько важных бумаг; одну к Хану Селим-Гирею, с жалобой на двух Крымских Султанов, которые, во время приближения к Жаботину козацко-Русских войск, отступили от Дорошенка; и с просьбой о присылке десятитысячного отряда вспомогательного. Вторая бумага к Визирю Турецкому содержала ту же жалобу ложное известие о разбитии четырнадцати Полковников Самуйловичевых и двух тысяч Москалей и просьбу о вспомогательном Турецком войске, «без которого не только десять, но и двадцать тысяч Татар ничего доброго не могут сделать. » В третьей бумаге, адресованной к Дорошенкову при Султане Резиденту, Гавриле Лисовскому, было повеление ходатайствовать о скорейшем от Порты пособии. Мазепа был уполномочен словесно переговорить о всех делах с Ханом, Визирем и Резидентом.

Но эта поездка была неудачна; ею кончилась служба Мазепы при Дорошенке. Его схватил с бумагами Кошевой Сирко и представил к Самуйловичу; а Самуйлович отослал в Москву. «и самого посланца Дорошенкова,—писал Гетман,— « к Вашему Царскому Пресветлому Величеству посылаю, дабы он, как прежде бывший надежный его человек, донес, каким образом Король Польский, вместе с Султаном Турецким и Крымским Ханом, хотят возстать против Вашего Царского Пресветлого Величества, которому посланцу изволь во всем дать веру, не полагаясь совершенно на приятство Ляцкое. »

Здесь Мазепа мог бы погибнуть, но убедительная просьба Самуйловича — не ссылать его ни в какую ссылку и отпустить в Украйну, избавила его от Сибири, а может быть от пытки и смерти. Ему позволено было жить по левой стороне Днепра с женою и детьми.

Кроме Латинского и Малоросеийского языков Мазепа знал Польский и Немецкийишецкий. Это был редкий в то время человек: даром слова, заманчивостью обращения, искусством понравиться и втереться в доверенность, всеми Иезуитскими добродетелями он очаровал Самуйловича и стал учителем его детей.

Он лучший был писец своего времени; ему поручал Гетман переписывать важнейшие бумаги. Самуйлович был набожен, Мазепа был ревностный исполнитель обрядов закона Греко-российского. Неутомимость в исполнении возлагаемых на него должностей, старательность, вежливость, уклончивость приобрели ему всеобщее уважение; сперва стал он Гетманским писарем; потом Сотником; в 1681 году был уже знатным Войсковым товарищем. Тогда Гетман послал его в Москву с представлениями о Бахчисарайском мире; на другой год он ездил поздравлять Государя с бракосочетанием. Тут говорил о мире с Турками; все его представления были уважены; и он приобрел не милость, а приязнь сильнейшего тогдашнего вельможи—Василья Васильевича Голицына. Возвратясь из Москвы, он получил чин Генерального Асаула.

В 1686 году опять он ездил в Москву, с сыном Гетмана, Григорием, для представлений о том, чего не должно уступать Полякам из Малороссии; в следующем году лично явился туда же, с донесением, что Киевская Епархия приписана к Патриаршеству Московскому и что универсалы о том разосланы по всей Малороссии. Тут толковал он с Царями и Боярами о соединении Московских войск с козацкими, в наступающем походе Крымском; о нападении на Турецкие Приднепровские города; о высылке Польского вспомогательного войска; о вспоможении христианам Греческого закона, находящимся в Польше и в Литве; о запрещении вывоза хлеба в Крым; о выдаче особенного знамени Гетману.

Как не познакомиться было ему со всеми Боярами в столь частых с ними свиданиях? И он начал тогда же замышлять о Гетманстве; во вторую поездку, его испугала возможность Самуйловича сблизиться узами родства с Голицыным: Гетман чуть было не выдал дочери за сына Боярского; и это бы сбылось, если б не Мазепа был послан в Москву. Но сватовство помешало б ему свергнуть Самуйловича, и оно разстроилось.

Крымский поход мог потрясть могущество Голицына. София поддержала любимца своего: «Самуйлович лишен Гетманства за проектом Мазепиным» —говорит летопись. Тогда деньги, занятые у Бурковского, проложили ему путь к булаве.

Напрасно некоторые Историки отвергают, что Голицын был подкуплен Мазепою; они же сомневаются и в том, что Голицын взял, во втором походе Крымском, от Селима бурдюг с фальшивыми червонцами. Они говорят: «Мог ли гордый Голицын продать за деньги свою честь? Любимец правительницы, располагавший по своему произволению казною Царскою, прельстился ли бы червонцами Ханскими? » Но вопросы—не опровержения.

Вот роспись вещам, полученным от Мазепы Голицыным, кроме суммы занятой у Бурковского: червонцами и ефимками одиннадцать тысяч рублей; серебряной посуды три пуда, двенадцать фунтов; серьги алмазные в тысячу двести рублей; зарукаве алмазное в тысячу четыреста рублей; другое зарукавье в четыреста; алмазный перстень в двести; яхонтовый в пятьдесят; ковш золотой, весом во сто червонцев; золотая ложка и пара ножей, с яхонтами, во сто двадцать рублей; три Турецкие сабли, из коих две с изумрудами, а одна с яхонтами, в девятьсот рублей; два занавеса к постели в четыреста рублей; шатер Турецкий в триста; три Турецкие лошади, с збруею, в тысячу. «То все дано», писал к Петру Мазепа, «более неволею, нежели волею, с подучения и безпрестанных угроз Лесштия Неплюева; а выше упомянутые вещи иные из пожитков бывшего Гетмана, другие из моего именьишка, которое, по милости Божией и Монаршеской, нажил на Гетманском уряде.» Кто все это принял, тот примет и бурдюг с червонцами.

Мазепа получил Гетманский сан, будучи сорока трех лет. Теперь сочтем его злые дела, сочтем и добрые; пусть потомство их сличит и свесит. За избавление от Сибири, за милости, благодеяния и доверенность, он заплатил клеветою и кознями Самуйловичу; преследовал его семейство; уговорил бояр, чтоб пытали его воспитанника, мужественного, любимого в войске, Григория; заставил палача отрубить ему голову, для большего мучения, несколькими ударами топора; не переставал гнать старого Гетмана и в Сибири, и там разлучил его с сыном. Отец знаменитого Полуботка, Сулима, племянник Гетмана Михайло Самуйлович, Дмитрашко-Райче, Апостол, Гамалея были разжалованы и сосланы. Козаки взбунтовались; он привел на родину Великороссийское войско. Ропот утих.

В Москве случился переворот. Благодетель Мазепы, хотя благодетель за деньги, Голицын пал; едва узнал об его ссылке, вступил в донос, подал прошение, чтоб ему возвратили подарки, которые Голицын взял с него насилием за Гетманство. По мере того как богател, алчность к деньгам стала в нем усиливаться; недовольный тем, что без всякого права взял, или, чтоб искреннее выразиться, украл из войскового скарба деньги и отдал их Бурковскому, за взятые взаймы, на подкуп Голицына,— этим недовольный, начал отнимать у Запорожцев доходы Переволочанского перевоза, удерживать их жалованье, делиться с ними насильственно их запасами хлебными.

Явились пасквили; подозревая каждого, без всяких доказательств, отправил он чернеца Соломона в Москву на пытку и в Батурин на жестокую казнь. Потом отнял все имущество у Полуботков, развез их по темницам, и Михайла Самуйловича сослал в Сибирь.

Учреждая откупы, денежные сборы с шинков и винокурень, уничтожая этим коренные народные права, клеветал на Украинских помещиков, описывал их жестокими, — когда его дело было их укрощать, если действительно они были, а не доводить о том до сведения Москвы.

Был у нас знаменитый воин, прямодушный, любимец народа, сильный в Украйне человек; с завистью глядел Мазепа на его славу, власть и богатство. То был Хвастовский Полковник Семен Палий; Гетман призвал его к себе в гости, напоил пьяным, заковал в кандалы, истомил голодом и жаждою и сослал в Сибирь. Все богатства его себе заграбил.

За Случью раззорял владельцев; отягощал города данью тяжкою; и, не в скарб войсковый, не в казну Царскую вносил добычу кровавую, а набивал ею свои сундуки.

Злобясь на Царя за бездействие в войне со Шведами, в своем против него безсилии, посылал на верную смерть преданных отчизне Украинцев. Так погибли Полковники Миклашевский и свойственник его же самого Мирович, в Несвиже и в Ляховичах.

В шестьдесят два года влюбился, в насмешку над своими собственными сединами, в Польку Дульскую; и за несообразный с здравым разсудком брак готов был продать Полякам Украйну.

Развращая жену Искры, будучи крестным отцом Кочубеевой, имея родного племянника женатым на сестре этой Кочубеевой, обольстил, на зло чести и вере Христианской, свою свойственницу и крестницу; этого мало: ставил дочь против родителей, безчестя и понося их в ядовитых письмах к ней; научал идти в монастырь и потом изменить обету пред Богом.

Казня Искру и Кочубея, жалуясь, что их мало истязали друзья и кревреты его, Шафиров и Головкин, ограбил их домы, отнял свободу у их семейств и пытал их перед казнию, допытываясь Диканьского золота.

Умолял Царя раззорить Сечь Запорожскую; упрашивал его обратить регистровых козаков в полки строевые; клеветал ему на всех Украинцев, ложно донося, что они готовы от него отложиться.

За удельное и несбыточное Княжество, не спросясь воли народной, продал Украйну Полякам и Униатам. Изменнически поставил козаков под огонь Шведских батарей; несогласных передаться Шведам и Лещинскому, Полковника Носа и Зертиса, приковал к пушкам на валах Батуринских.

Наконец, в довершение всего, неистово употребил всуе таинство христианское — Елеосвящение.

Так попирал он родство, веру, права народные, человечество!—Чем же он выкупил все эти злодеяния?

Сибилев произнес, пьяный, в Глуховской Ратуше, неосторожные слова насчет его; был взят, скован, отправлен в Севск и приговорен к смертной казни. Забела подал на него донос, был пытан, взят на встряску, и тоже приговорен к смерти. Мазепа их простил; но лишил именья и свободы. И пусть потомство переверит мои слова. Во всех летописях оно не найдет третьего поступка, столь милосердного.

Таков был тот, кому хотелось стать властелином независимым; кто хотел, чтоб ему вверила судьбу свою Украйна !

Разсмотрим теперь благодеяния, излитые на него Петром; сочтем часть богатств его, полученных из рук народа и Петра, а большею частью добытых неправдою.

Его доходы были: с индуктного сбора пятьдесят тысяч злотых; с арендного, который бы должен поступать в казну, но который брал он себе, — сто тысяч злотых; с порукавичного, установленного им за не отдачу аренд на перекуп, от полков восточной Украйны—шесть тысяч триста червонных и шесть сот ефимков; от западных—двадцать тысяч злотых; с Гадячского полка —пятнадцать тысяч злотых. Для него собирали со всех полков: разный скот, мясо, муку, крупу, пшено, овес; все это называлось— сбор статейный. Жалованье его состояло из тысячи червонных. Ему принадлежали волости: Шептаковская, Почеткая, Самбурская, Ропская и Быковская; в одной последней ныне считается за десять тысяч душ. Сверх того у него были вотчины и в Великой России.

Кроме загородных дворцов, каковы были под Бахмачем и в других местах, он имел в Батурине прекрасный дворец, по Польскому обычаю украшенный, и тридцать мельниц. — Все это было раззорено до основания Князем Меньшиковым

Наличность у него была неоцененная. В одной Белой Церкви было до двух миллионов рублей; вероятно, в Киево-печерской Лавре и того более.

Не говоря о добытом со стороны, о вещах, которые отобрал он назад от Голицына, и которых было на восьмнадцать тысяч рублей; не говоря о подарках от Короля Польского и Ханов Крымских; не упоминая о богатствах Палия, Самуйловичей и других опальных Старших, которых он ограбил,— одни Царские подарки составляют значительное состояние.

Петр не жалел ничего для своего старого Гетмана. Сегодня присылал он ему золотой кафтан, на соболях, в тысячу рублей; завтра другой такой же, с снурками алмазными, в тысячу триста; или аксамитный, с алмазами и яхонтами в восемьсот рублей; сегодня он принимал из Царских рук золотую саблю, с драгоценными каменьями; а завтра какой-нибудь хрустальной сосуд, в рубинах и изумрудах. В Архивах дел Малороссийских мы насчитали одного бархата 96 аршин, пять изорбафов, восьмнадцать партищ байбареков, камок лауданов тридцать четыре косяка, атласов двадцать два партища, множество объяри золотой и серебряной, исподов лисьих, мехов песцовых и одних соболей восьмнадцать сороков, на четыре тысячи с лишним рублей.

Этого не довольно: Государь ежегодно тешили его провизиею. Он как бы подрядился кормить и поить Гетмана. Бочка рейнского вина, а с 1698 года, по две; десять ведер орехового масла; бочка уксусу Новгородского; белуга большая одна; десяток семг; пятьсот лимонов, и сто стерлядей являлись ежегодно от Царя к столу Гетманскому.

Это-то и разбаловало Мазепу. Он забыл, что рука, из которой сыплются дары, может взять за усы того, кто ее лобызает.

Кроме того, какими почестями осыпан был он!

Чин Действительного Тайного Советника, Княжество Римской Империи, лента Андреевская, — все было дано первому сановнику Русского Царства.

Вспомним поездку его в Москву и тамошнее угощенье; вспомним присылку медиков к нему; желанье Царя получать его советы; утешения в печалях, поздравления в радостях.

И чем за все он отплатил? И потом от чистого ли сердца или для обмана он предлагал Петру Карла продать?

И если б эта измена была предпринята в пользу народа, в пользу, хотя ложно понятую. Повторяем: — измена была из личных выгод, из жажды собственной независимости, из страсти в короне Великокняжеской, за которую думал он заплатить Полякам Украйною. Он слишком был опытен, чтоб думать, что Шведы, отдаленные столь великим пространством, земли от Украйны, могут защищать ее от Польши, Крыма и России; у Петра он не предвидел возможности купить независимость; ученик Иезуитов, он для себя не дорожил ничем; да и самой Польше он не дарил Украйны: он продавал ее, продавал на пропятие, и на пролитие Польской же крови.

Говорят, он был храбр на поле битвы; но где же тому доказательства? Под Замосцем он был с огромной массой осаждающих; а горсть осажденных погрозилась сразиться с ним и предписала ему условия сдачи. Под Полтавой он в обозе был; был он и в Крымских походах, с Голицыным, и в походах к Азову, с Петром; но нигде не видели мы самого его в открытом поле, перед рядами врагов, рядом с смертию.

Алчность к золоту, коварство, скрытность, себялюбие, властолюбие, мстительность — эти качества можно в нем признать безошибочно. Даже в дальновидности потомство может ему отказать: кто не понял Петра, имея с ним дело, идучи с ниш об руку; кто не мог постигнуть Его, стоя пред ним лицом к лицу,— тот не дальновиден. Петра дитя могло понять. Должно признаться: это было, говоря словами великого человека, солнце, которого не видят только слепые. Вот еще случай, который показывает его сребролюбие и неблагодарность: знаменитый Полуботок объявил Апостолу, что Михайло Самуйлович при нем говорил дерзко о Гетмане. Апостол донес Мазепе. Мазепа конфисковал все имущество Полуботка; а его разжаловал за то, что не самим Павлом был предостережен. Ходатайство Старшин скоро заставило его дать Полуботку чин Черниговского Полковника; но имение Мазепа не возвратил.

Много есть описаний его характера, лучшее, безспорно, принадлежит Феофану Прокоповичу, который видел его, был с ним знаком, с ним разговаривал. Прочтем:

« Мазепа был предан Полякам и Русских ненавидел; но никто не мог этого чувства в нем заметить. Он всегда показывал Русским любовь, усердие и уважение. Ум его наблюдал поступки людей, взвешивал каждое слово, старался угадывать мысль. Он был так скрытен и осторожен, что часто, казалось, не понимал двусмысленности; выдавая себя за человека откровенного, иногда казался пьяным, не будучи пьян; хвалил чистосердечных, нападал на хитрых, разгорячал собеседников и выпытывал их тайны. Имея ввиду соединить Украйну с Польшею, показал усердие к Православию, строил каменные церкви, обогащал монастыри. Притворялся больным и дряхлым, не отпускал ни на минуту докторов, не мог ни ходить, ни стоять от слабости, и так тихо стонал, что едва был слышен его голос.»

Историк Петра забыл сказать, что, намереваясь отложиться от России, Мазепа дарил Царя конями, золотом, покупал в России земли, и населял их людьми. Но все это хитрость, двуличие, а недальновидность.

Он владел пером, но и его употреблял не на добро; надобно быть душе слишком низкой, чтоб, в минуту предательства, писать те письма, которые мы читали уже. Редко кто решился бы за все блага земные так красноречиво раболепствовать на бумаге, как он; и, не говоря о Хмельницком, о Полуботке, даже Дорошенко не приложи лбы к тем письмам руки: злодеяние — смешанное с низостию отвратительною; для глаз сноснее разбойник, с ножем в руках, нежели отравитель, с ядом в вине и с поцелуями дружбы.

Он был поэт. Но на какое дело он употреблял священный, Божий дар? Он плакал в стихах своих по Украйне угнетенной; называл ее матерью, сравнивал ее с птицею, которая свила гнездо на перепутьи—и был ее изменником, предателем, клеветником.

И в минуту необычайного переворота в его судьбе, все его оставили.

Первый отстал от него Апостол: Ноября двадцатого он прибыл в Сорочинцы, оттуда написал поздравление к Скоропадскому, и просил его ходатайства пред Государем, оправдываясь в принужденном побеге с Мазепою. Государь потребовал его в Лебедин и оправдал. Его письмо к Наказному Миргородскому Полковнику Онисимову,— в котором он приказывал ему поспешить в Гадяч, для присоединения к Мазепе,— было перехвачено; но полагают, что он писал, если не по принуждению, так для уверения Гетмана в своей к нему преданности. Апостол на словах сказал Государю, что если он возвратит Мазепе Гетманский сан, то Мазепа предает ему в руки Карла XII , с знатнейшими Генералами. Головкин отвечал, что Государь весьма милостиво принял предложение; что если, даже и не Короля, хотя Генералов он доставит ему, то Государь и уряд Гетманский ему отдаст, и умножит свои прежние к нему милости. Но Мазепа не дался в обман. Он помнил письмо Головкина к Кочубею, когда того зазывали в Витебск.

Потом явился к Петру Компанейский Полковник Игнатий Галаган; представил, шестьдесят пленных Шведских драбантов, упал на колени, сбросил саблю свою.—« Галаган! » сказал Петр, глядя на него пристально: —«и ты, вместе с Мазепою, Мне изменил?» Нет, Государь. —« Да ты с ним бежал?»—Я не бежал, Государь; виноват только в том, что Мазепа обманул меня. Он вывел мой полк против Шведов, и ввиду их открыл свой умысел. Я не мог устоять против сильного неприятеля, клялся в верности Мазепе и Королю, но в сердце был верен Тебе. Нас поместили внутри лагеря, потом позволили мне быть в разъездах, но все я был под надзором; наконец уверились во мне; я стал свободен. Располагай мною, Государь!—«Не сделай и со Мною, » сказал Петр, « такой же шутки, как с Карлом.» — «Будь покоен, Государь; я не понесу моей головы за Шведов. Они поручатся за меня.»—Так разсказывал этот разговор сам Галаган Ригельману, который передал его потомству. Галаган оправдал обещание: то перехватывал Шведских курьеров, то разбивал обозы и пресекал сообщение между неприятелями; наконец, отнял у них несколько орудий и значительную казну, которую Петр ему подарил.

Государь вспомнил о Палие; и старый Полковник немедленно явился из Сибири на родину, где снова получил чины и богатства.

Мазепа овладел Гадячем, и отрядил Полковников Дувера и Таубе в местечко Смелое, которое велел сжечь, за сопротивление. Это благодетель Украйны !—Ромны, Прилуки, Лубны, Лохвица, Рашевка были заняты Шведами. Свечки защитили Пирятин. Мазепа из Гадяча приехал в Ромны. Его универсалам никто не внимал. Крестьяне перебили над Десною полтораста Шведов; Король их казнил. Это не помогло. Мазепа разсылал возмутительные письма в города Заднепрские; народ их перехватывал и представлял Государю. Скоро к Мазепе пришло весьма огорчительное известие: Голицын овладел Белой Церковью; его миллионы достались Петру; Киевопечерские сокровища тоже пошли в добычу врагам его. От всех богатств уцелело у него только два небольших боченка с золотом.

Ноября 30-го родственник, Мазепы, Трощинский, взят под стражу; Старшины полка Гадячского избрали на место его Полковником Чарныша. Декабря 10-го обнародован Манифест, с повелением объявлять о пожитках Мазепы, где очи найдутся, и с обещанием половины тому, кто откроет их. Новый Гетман гремел универсалами, опровергавшими универсалы Мазепинские. Батуринские жители начали нова селиться на обозженных развалинах своего города. Вдовы Искры и Кочубея получили не только все прежние поместья своих мужей, но и новые, в полках Полтавском и Нежинском. Карл XII взывал к Малороссиянам. Петр отвечал на воззвание: « Как может он оборонять Малороссию из Щвеции ? от какого тиранства хочет он избавить вас? Не наслаждаетесь ли вы у Меня верою, правами, вольностями? Не Поляки ли, которым он хочет вас предать, угнетали вас? Так не поступают победители! Клевета, мятежи, раздор—это оружие слабых; сильный действует оружием иным. Мы надеемся, что Бог поможет Нам изгнать врага из отечества. Тогда Малороссияне станут отдыхать в тишине, на прежних правах и вольностях; они получат награду за усердие.»

Малороссияне ожесточались против Шведов. Сам Государь писал к Апраксину: «Здешний народ со слезами жалуется на изменника и неописанно злобствует.... Малороссийский народ так твердо с Божиею помощию стоит, как больше нельзя от них требовать.... Король посылает к сему народу письма, но он неизменно пребывает в верности; письма Королевские приносит, гнушаясь даже именем Мазепы.»

Пять батальонов, под предводительством Царского Полковника Келина, заняли Полтаву. Государь поехал в Веприк, где находилось гарнизона полторы тысячи; осмотрел войска Рена; съездил к Гадячу, где стояли четыре полка неприятельские и возвратился в Лебедин. Тогда часть войска отправилась к Гадячу; Алларт к Ромну; Карл пошел защищать Гадяч; Алларт взял Ромен.

Жилища были раззорены Аллартом; скот отогнан и роздан армии; все приведено было в запустение; народ бежал в Великороссийские губернии, и селился на пустопорожних местах, где явились тогда огромные слободы Юнаковка, Михайловка, известная под названием Вольных Черкас. Шведы в свою очередь жгли и грабили Малороссию и уже не говорили: мы ваши, а вы наши,— « а дана им такая, — по словам летописи, —воля от Короля, как чорту на Иова», то есть: души только не коснись. »

Вскоре Король подступил к Веприку, где стоял Фермор, и взял его после трех приступов. Зима была жестокая, но война не прекращалась; в кровопролитной битве при Красном Куте Король едва спасся от плену, отступил к Опошне, сжег Куземин, Алешню, Городню, Мурафу, Коломак и Рублевку. Наступила весна, реки разлились, и он остановился у Опошни.

Февраля 15-го Русские разбили полк Албедиля у Рашевки. Государь поехал в Воронеж, оттуда Доном в Азов, и усилил флот новыми кораблями.

Он занимался его устройством, когда пришло к нему от Запорожцев требование, чтоб Каменный Затон и Самарские городки были раззорены немедленно. Государь отказал. Гордеенко, с восьмью тысячами Запорожцев, явился к Королю в Будище и произнес речь на Латинском языке. Потом пришел к Мазепе в палатку, где на столе лежали Гетманские клейноды; Кошевый преклонил пред Мазепою свою булаву и ею приветствовал. Мазепа отвечал: «Запорожцы обязаны служить верно мне, старику, вдовцу бездетному за то, что на закате жизни жертвую для отчизны спокойствием и не допустил Царя истребить вас.» За обедом у Гетмана они разгорячились, клялись служить Карлу, клялись сражаться под знаменами Мазепы, и ограбили столовое серебро. Управитель начал их увещевать —они пришли в ярость, потребовали от хозяина удовлетворения, и этот выдал им несчастного. Сперва кидали его, играя им как мячиком из рук в руки по воздуху, потом зарезали.

Под Цариченкою Гордеенко сразился с полкаши Петра, и советовал Королю идти к Полтаве. Граф Пипер противоречил, но его не послушали, и в Мае осада Полтавы началась. Она продолжалась полтора месяца. Галаган и Яковлев, пользуясь отсутствием Гордеенка, раззорили Сечь Запорожскую до основания; истребили множество оставшихся на Чертомлыке, и взяли более ста пушек.

Июня четвертого Госудаь прибыл к войску; четырнадцатого Русские отняли у Шведов старые Сенжары; семнадцатого Карл осматривал городские укрепления, и подъехав к городу весьма близко, на месте, известном доныне под названием Ворот Королевских, был тяжело ранен в ногу; двадцатого наша армия перешла по мосту через Ворсклу, при деревне Петровке, и стала в версте от неприятеля; двадцать седьмого была, знаменитая Полтавская битва.

Когда раненого Короля носили в носилках перед войском; когда у Петра была прострелена шляпа; когда, конь за конем, под Меньшиковым упало три коня, а у Шереметева пролетела пуля сквозь рубашку;—тогда Мазепа был в обозе, далеко от поля битвы; Максимович, Зеленский, Покотыло, Гамалея, Григорьев и Чуйкевич находилис при нем. Палий сражался в рядах Петра.

Шведы бежали к Решетиловке, и под Переволочною положили оружие, Карл и Мазепа переправились через Днепр. Из двух боченков золота Король занял у Гетмана двести сорок тысяч Немецких талеров, которые обещал уплатить Войнаровскому. Оба скрылись в Султанские владения. Скоропадский получил Государев портрет, осыпанный бриллиантами; Старшины золотые медали; козаки двести тысяч рублей из отнятой от Шведов казны. Государь угощал их обедом, и при громе пушек за их здоровье пил

Иная участь постигла преданных Мазепе. Генеральные: Судья Василий Чуйкевич и Асаул Дмитрий Максимович; Полковники: Лубенский-Зеленский

Компанейские: Кожуховский и Андреяш; Сердюцкие: Яков Покотыло и Антон Гамалея; Чигиринский— Василий Невенчанин; Войсковый Товарищ Симен Лизогуб, и Канцелярист Григорий Григоров —были сосланы в Сибирь и в Архангельск. Чуйкевич постригся в монахи в Сибири, жена его в монахини в Малороссии.

Мазепа был в Бендерах с Королем. Петр настоятельно, двумя письмами, требовал от Сутана его выдачи; Русский Посол, Толстой, предлагал Муфтию триста тысяч ефимков за содействие. Но Сентября 22-го Мазепа скончался; 24

похоронили его; впереди музыканты играли марш погребальный; за ними штаб-офицер нес Гетманскую булаву; шесть белых коней везли на дровнях гроб, окруженный козаками, с обнаженными саблями; за гробом шли козачки, заглушая музыку рыданьями; рядовые, с опущенными знаменами, с опрокинутыми ружьями, шли позади.

Он лежит в Варнице, близ Бендер.

 

Иные говорят, что он умер от старости, другие — от печали. Русские лазутчики доносили Государю из Турции, что он отравил себя.

Почувствовав приближение смерти, Мазепа потребовал свой ларчик, вынул оттуда бумаги, сжег их и думая, быть может, о Головкине, о Шафирове, промолвил: « Це хай одын я буду безталанным, а не многии, о яких вороги мои мабуть и не мыслыли, або й мыслыть не смилы: злая доля усе переиначила для невидомого конця!»

 


<<< Назад | Вперед >>>

[ HOME ]

История Малой России | Глава XLVII - XLVIII
Фон Фон © ОУНБ Кiровоград 1998-2005 Webmaster: webmaster@library.kr.ua