[HOME]
ОУНБ Кіровоград
DC.Metadata
<<<Повернутись...
[ HOME ]
Фон Памятник профессору В. И. Григоровичу на могиле его в Елисаветграде.

Фон

Памятник В. И. Григоровичу
Ф.И. Успенского.

В конце 1876 года скончался в Елисаветграде старый профессор, незадолго перед тем получивший отставку. Несколько благодарных учеников и почитателей присутствовали при его погребении и отметили деревянным крестом его могилу, После умершего остались книги, бумаги и др. предметы, представлявшие некоторую ценность, да сверх того много мыслей, разсеянных за долголетнюю профессорскую деятельность в разных местах, последние впрочем не имели никакой цены на рынке. Прошло после того 10 лет, и вот ныне мы присутствовали при торжестве открытия памятника покойному профессору, а в настоящее время собрались сюда и в торжественном настроении готовимся почтить заслуги его. Что произошло в течение периода от смерти упомянутого профессора? Разве оказались за ним подвиги и доблести, о которых прежде не знали?

Что придает особенную знаменательность тому, что происходит на ваших глазах, Мм. Гг., это внутренний смысл всего торжества. Позвольте быть мне истолкователем не всем доступных явлений, которые пришлось мне наблюдать. В самом деле, по смерти В.И.Григоровича случились замечательные факты. Когда он умер, когда уже тело его покоилось на елисаветградском кладбище, стали обнаруживать признаки реальной жизни те самые идеи, которые он излагал изустно или записал на бумаге. Брошенные им мысли и слова начали влиять на деятельность его почитателей и учеников и направлять их самосознание и внешнее поведение. Сила этого воздействия мыслей и идей Григоровича получила такое напряжение, что неминуемо должна была выразиться во внешней форме. И мы, участники нынешнего торжества, находимся под влиянием этой силы.

Итак, можно утверждать, что отличительный характер нашего торжества состоит в признании жизненной силы за мыслями и идеями Григоровича. С одной стороны мне представляется скромная фигура Виктора Ивановича, застенчивого и робкого в сношениях с людьми, не любившего пышности и избегавшего быть на виду, — с другой вижу величественный образ, который мы наблюдали сегодня на кладбище. Этот второй образ представляет Григоровича в его обладании той нравственной силой, которая подобно драгоценному металлу удерживает свою ценность независимо от моды. Григорович был могуч тем, что носил в душе высокие идеалы, что ум его обиловал живыми идеями. Сам питая глубокую веру в торжество идей правды и добра, он сообщал другим живую веру в идеалы, — этим он привлекал к себе учеников, в этом же объяснение смысла нынешнего в честь его торжества и воздвигнутого ему памятника.

Первая мысль о памятнике Григоровичу зародилась на месте его погребения, среди тех лиц, которые окружали его в Елисаветграде, Но сколько добрых намерений остается без исполнения и как часто самые хорошие мысли встречают непреодолимые препятствия на пути к осуществлению! Здесь однако этого не случилось. Небольшая сумма, собранная на памятник, переходит от С. И. Турчанова к его преемнику по должности, от М. Р. Завадского к ректору Новороссийского Университета. Так проходит почти 15 лет. Казалось, память о Григоровиче с годами должна забываться; но завещанные им в наследство идеи поддерживали память о нем и в стенах Университета.

В 1890 году Новороссийский Университет праздновал вместе с годовщиной своего основания двадцатипятилетие своей жизни и деятельности. Оглядываясь назад и делая оценку пережитого периода, Университет не мог не признать, что Григорович был громадной силой, оставившей добрые предания, которые и доселе живут в Университете. Эта мысль выражена в юбилейной актовой речи, посвященной воспоминаниям о Григоровиче, как об одном из наиболее видных представителей профессорского сословия за истекший период жизни Университета. Вскоре затем Историко-филологическое Общество при Новороссийском Университете, считая вопрос о памятнике Григоровичу уже довольно назревшим, приступило к организация сил для этой цели. По ходатайству Г.Попечителя Одесского Учебного Округа, Министр Народного Просвещения разрешил сбор пожертвований на памятник профессору Григоровичу в Одессе, Казани и Москве. Таким образом дело получило движение, и дань признательности к заслугам покойного могла осуществиться в желательном виде.

Успешное начало сопровождалось благоприятными последствиями, разумею отзывчивость лиц и учреждений на воззвание филологического общества. В свое время будет напечатан отчет о сборе пожертвований и потому здесь можно не касаться подробностей. Но не могу не остановиться на следующем. Благодаря содействию Г.Попечителя Одесского Учебного Округа, сбор пожертвований проник в ту среду, участие которой в создании памятника придает ему особенно симпатичный характер, если бы в пожертвованиях не участвовали преподаватели сельских школ, которым Григорович давал, как известно, важное место в будущей организации географических и этнографических изучений, то в памятнике не нашла бы выражения совокупность идей Григоровича. Далее, если бы в сборе отсутствовали двухкопеечные и трехкопеечные взносы, то памятник недостаточно бы выражал идею коллективности, на которой покойный так настаивал и которой приписывал громадное значение. Те «тяглые люди», «бедные труженики» и «истые туземцы» — хранители преданий земля, к которым он советовал обращаться за собиранием сведений, внесли также свою лепту и тем придали памятнику новую черту соответственно эпитету, который, как известно, Григорович прилагал к себе: «чернорабочий», «тяглый».

В списке жертвователей более видное место занимают университеты: одесский, казанский и варшавский, казанская духовная академия, затем средние учебные заведения казанского, одесского и кавказского учебного округа. Елисаветграду принадлежит самостоятельное и почетное в этом отношении место. Местный комитет по сбору пожертвований проявил такую энергию, которая превзошла ожидания общества. Считаю уместным назвать здесь имена лиц, содействию и помощи которых мы обязаны благоприятными результатами. Это попечители учебных округов: X.П.Сольский, II.Г.Потапов, К.П.Яновский; профессора Н.А.Осокин и А.И.Смирнов; протоиерей Ф.С.Еленевский, А.Н.Пашутин и В.Н.Ястребов.

При живом сочувствии, с которым всюду встречены были воззвания Историко-филологического Общества, можно было бы довести сумму сборов до гораздо большей цифры. Но постигшее в прошлом году Россию бедствие неурожая заставило приостановиться с мерами к усилению сборов. К тому же Историко-филологическое Общество разрешило покрыть из собственных средств могущий оказаться недостаток сумм на исполнение памятника. Наконец, одесский художник скульптор Б.В.Эдуардс изъявил согласие исполнить по одобренной модели все работы по сооружению памятника на таких условиях, чтобы общество уплатило ему за материал и труд рабочих, а чтобы личный его труд, в виду цели памятника, принят был безвозмездно.

Вот в кратких чертах история происхождения: памятника В.И.Григоровичу.

Вы могли заметить, что в этом деле участвуют люди разных общественных положений и состояний, начиная от профессоров высших учебных заведений и кончая преподавателями и учениками сельских школ. И тем, кто принимал участие в пожертвованиях, и тем, кто предлагал свою помощь или личный труд руководила одна мысль — уважение идей, которым служил и какие проводил в жизни Виктор Иванович. Созданный вашими совокупными усилиями памятник представляет результат коллективной работы лиц, принадлежащих почти исключительно к учебному ведомству.

В то время как здесь, в этом провинциальном городе, память о Григоровиче достигла высшего своего напряжения и материализовалась в мраморе, в то время как мы чествуем его в нашем собрании, доносятся из отдаленных сфер ответные звуки на наше торжество. Старательными трудами почитателей Григоровича выделяются из под груды пыльных бумаг высказанные им слова и мнения. В «Истории Казанской Духовной Академии» и несколько страниц, посвященных Григоровичу, рисуют его волшебником, очаровавшим академическое юношество лекциями по палеографии. В последних книжках журнала «Славянское Обозрение» помещены две статьи, открывающие новые симпатичные черты в деятельности Григоровича. — Словом, наше местное торжество находит отклик в отдаленных концах России.

В чем же притягательная сила Виктора Ивановича? — В некоторых письмах, полученных Историко-Филологическим Обществом от почитателей Григоровича, говорится, что покойный владел таким обаянием, которое создавало ему своего рода культ среди учеников. И это говорится не ради красоты слога. Безкорыстное служение науке, которую он ставил выше личных интересов и которой отдавался безраздельно, возвышало его между товарищами по профессии как жреца над толпой. Священный огонек, без которого суетно звание профессора, в Григоровиче горел полным блеском и сообщал его окружающим. Нося сам в душе высокие идеалы, он уделял «из богатой сокровищницы сердца своего» благие уроки и поучения и был из тех праведников, заслуги которых обезпечивают царство науки от погибели.

Оценивать значение Григоровича значит выяснять его идеи, в которых была его главная сила. Мы видели, например, что его лекции по палеографии в казанской духовной академии имели необыкновенный успех и оставили сильное впечатление. Как это понять? — Очевидно, профессор умел одухотворять сухие и отвлеченные предметы, находить живое содержание там, где другие не видят ничего, кроме мертвого безжизненного материала, идеи Григоровича частию уже обращаются среди его учеников и почитателей и сделалось обиходными до такой степени, что трудно проследить их родословную. Такова живая идея национальности или народности, почерпнутая им в изучении славянской филологии и литературы, придавшая громадный интерес его изследованиям в этой области и одухотворившая его кропотливые розыскания. Очень также богата последствиями и выводами из нее идея типических особенностей славянского племени и общечеловеческих идеалов, в разработке которых славяне принимают участие. Христианству и церковнославянскому языку он придает значение устоев, которыми держится славянское племя. Христианство, говорит он, как источник индивидуального и народного просвещения, поставило славян в ряду народов трудящихся для человечества, связав их с древними и новыми цивилизованными племенами. Церковнославянский язык составляет залог непоколебимости и твердости наших общественных начал, условие славянской взаимности и стимул к общечеловеческому развитию. Это воззрение на церковнославянский язык и христианство объясняет ту любовь и пытливость, с которыми он разыскивал следы жизни и деятельности славянских просветителей Кирилла и Мефодия. В высшей степени симпатична, далее, идея об особенностях русского просвещения, которое должно давать место частным направлениям и, не подавляя их, возвышаться над ними пробуждая высшие потребности. Поставив науку посредницей в явном или скрытом споре народностей, русское просвещение, говорит Григорович, знаменуясь терпимостью, придаст русскому языку ту необходимость, какую приобрели некоторые европейские языки. Наконец, глубокое значение имеет идея местных изучений, предлежащая провинциальному Университету. — Мысли Григоровича в этом направлении и до сих пор составляют еще возвышенный идеал.

Мы участвуем сегодня, Милостивые Государи, в идейном торжестве, и этому нельзя не придавать громадного общественного значения. В профессоре Григорович нас привлекает именно то, что на рынке не стоит в высоком курсе: возвышенные идеалы, вера в силу науки, гуманность. В наш век эгоизма и господства материальных интересов, которые угрожают подавить проблески духовных потребностей, торжеством в честь профессора — идеалиста не возвышаем мы голос за утраченные идеалы?— Не дай Бог, чтобы оскудела русская земля светлыми идеями, что бы изсякли они в особенности в той среде, где сосредоточивалась деятельность Григоровича,— в наших воспитывающихся молодых поколениях!


В. И. Григорович и его значение в истории русской науки.
А. И. Кирпичникова.

Пятьдесят лет назад, в октябре 1842 года44, в Казанском университете, на словесном факультете происходил очень интересный магистерский диспут. Магистрант был еще совсем молодой человек, всего 27 лет от роду, но уже не новичок в науке: он успел побывать и поработать за границей45; еще в 1840 г. он представил обширное кандидатское сочинение46, которое факультет, не смотря на противодействие одного из самых влиятельных членов своих, признал не только вполне удовлетворительным, но и достойным печати, а в следующем 1841 году был напечатан в «Ученых Записках» университета его труд: «Краткое обозрение славянских литератур. Студенты филологи, тогда довольно многочисленные, хорошо знали магистранта, так как он с 1839 года, за отсутствием профессора, преподавал им один из основных предметов факультета, греческий язык, знали его за человека несомненно ученого, страстно преданного науке и ожидали диспута с большим интересом. До них дошли слухи, что профессор русской истории Иванов, человек очень бойкий и самоуверенный, известный говорун и искусный диалектик и насмешник, намеревается «отделать» магистранта, который, при всей своей учености, отличался крайней ненаходчивостью, застенчивостью и робостью, говорил плохо и даже не совсем чисто по-русски: он родился в Юго-Западном крае, и хотя был воспитан в православной вере, но на польском языке: по-польски говорил он в семье; исключительно по-польски говорил он в базилианской школе, где получил среднее образование. Профессор Иванов прекрасно знал слабые стороны магистранта и, без сомнения, был уверен в своей победе. Иванов встречался с ним в Дерпте (где они вместе учились) и даже был ему обязан: будущий магистрант, тогда еще действительный студент Харьковского университета, перевел диссертацию Иванова на латинский язык; это было, может быть, одной из причин нерасположения Иванова к молодому ученому: известно, что самолюбивые люди иногда более оскорбляются услугой, им оказанной, чем неприятностью, им сделанной. Иванов был тот самый влиятельный член факультета, который возстал против признания кандидатской диссертации молодого слависта. В этом случае, впрочем, он действовал не только из личной антипатии, но также и из принципа. Иванов принадлежал, по-видимому, к числу тех скептических умов, которые не любят никаких новшеств в науке, часто потому, что сами слишком мало работают над нею, а молодой ученый выступил в кандидатском сочинении именно с защитой (хотя и не безусловной) новшества: так называемой паннонской теории; да и самая кафедра, которую готовился занять он, была в то время тоже новшеством в русских университетах, и если она возбуждала особенно теплое сочувствие в лучших, передовых людях, тем более косились на нее люди отсталые и ленивые. Еще более оригинального и нового было в той диссертации, которую молодой славист должен был защищать в октябре 1842г. Она называлась: «Опыт изложения литературы словен в ее главнейших эпохах», Это было «первое ученое сочинение в России о славянской литературе с точки зрения славянской взаимности»47, первая попытка «осмыслить отдельные факты славянской истории и литературы и показать необходимость их и логическую последовательность»48. В этом «опыте не только русская и польская литературы разсматривались параллельно, как части одного целого, но и сопоставлялись литературные факты, принадлежащие таким народностям, за которыми до сих пор не признавали никакой литературы. В нем самое понятие литературы определялось по новому, и автор пользовался таким материалом, который до тех пор совсем не считался литературным, а разве только палеографическим. Понятно, почему проф. Иванов, который и мнение Копитара считал предерзостным, шел на диспут с намерением жестоко казнить новатора, а так как силы для борьбы были далеко неравные, да и самое положение оппонента несравненно выгоднее, вполне естественно, что и публика была заранее уверена в посрамлении молодого слависта.

Но на диспуте произошло нечто совершенно неожиданное и, надо думать, до тех пор не бывалое. Не то, чтобы магистрант обрел внезапно дар слова и смелость; напротив, он путался и заикался, наверно, гораздо больше обыкновенного; не то, чтобы проф. Иванов проявил неожиданную кротость; напротив, он так и осыпал своего противника ядовитыми сарказмами... Но Иванов показывал свою диалектическую ловкость, придирался и острил, а магистрант говорил дело, и в словах его была такая сила убеждения и в доводах столько знания и научной добросовестности, что, по словам очевидца, диспут окончился полным торжеством магистранта и решительным поражением Иванова, и молодой славист «сразу завоевал себе уважение и симпатию студентов»49).

Этот молодой славист был Виктор Иванович Григорович. Факт, мною сейчас разсказанный, в то время вне Казани, конечно, не обратил на себя ничьего особого внимания, важный в личной жизни Григоровича, которого удачный диспут ободрил к дальнейшим работам в том же направлении, этот факт отдельно взятый, не представляется и теперь крупным историческим фактом, но, сопоставленный с другими, он оказывается характерным признаком времени и является показателем новой ступени развития нашего общества, моментом закрепления серьезной науки в русских университетах.

Как известно, на Руси наука была водворена главным образом с педагогическими целями; были вызваны заграничные ученые, чтобы из российского юношества образовать
Собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов.

Понятно, что на первое время в нашей некультурной стране умение передать небольшое количество сведений должно было цениться выше, нежели обладание большими знаниями без умения передать их.

Исключительно с педагогическими целями основаны и первые русские университеты; от профессоров их требовалось конечно, солидное общее образование и достаточная подготовка по своему предмету, но не требовалось особенной глубины учености и упорно всю жизнь продолжающейся работы над специальностью. Если кто предъявлял большое усердие к науке, копил библиотеку, печатал томы трудов своих, начальство, разумеется, ничего не имело против этого и даже поощряло такого труженика наградами; но это вовсе не было обязательно: начальство, по крайней мере, в такой же степени ценило и награждало и такого профессора, который, составив при начале своей педагогической карьеры «курс», читал его из года в год без изменения, а свое свободное время употреблял на труды чисто литературные или на исполнение каких-либо административных обязанностей. Часто профессор даже и курса не составлял, а прямо или излагал, или читал на лекциях чужой учебник, и это не только никого не шокировало, но считалось самым простым и обычным делом: в ХVIII в. и в первых десятилетиях ХIХ-го профессора Московского университета обязаны были сообщать начальству, по каким именно руководствам читают они свои предметы.

При таком положении дел нечего и удивляться, что один и тот же профессор мог преподавать русскую словесность, и высшую математику, и латинский язык, и это было вполне естественно, когда в университет в большинстве случаев поступали почти мальчики, которым о серьезной науке нечего было и думать. Припомним, что Григорович окончил курс наук в Харьковском университете 18 лет от роду, то есть в том возрасте, который теперь считается средним для ученика последнего класса гимназии.

Но вот в 30-х годах наши четырехклассные гимназии преобразовываются в семиклассные, курс преподавания в них значительно расширяется. Студенты теперь в состоянии работать более самостоятельно, и хотя очень немногие пользуются этою возможностью, а большинство довольствуется исполнением минимума своих обязанностей, т. е. усвоением профессорских лекций, все же в общем замечается значительный прогресс. Этот прогресс прежде всего сказывается в том, что студенты начинают критически относиться к форме преподавания, и их критика далеко не безразлична и для самих профессоров. Никто уж не читает по учебнику, и всякий, кто дорожит вниманием и расположением слушателя, считает нужным обдумывать и обделывать своп лекции и придавать им цельность и, по возможности, изящество.

Красноречивого профессора, читающего живо, картинно, охотно слушают студенты всех факультетов и курсов, а если он затрагивает жизненные общие вопросы и разрешает их в духе передовых идей, его любят им гордятся и об его лекциях все вспоминают впоследствии с глубокой благодарностью, как о лучших минутах золотой поры своей жизни, своего студенчества.

Но студенты в общем были недостаточно подготовлены, слишком мало и поверхностно работали в университете для того, чтобы судить, с каким количеством научного багажа является профессор, на сколько самостоятельны и оригинальны его лекции, на сколько силен он, как критик и изыскатель истины. Может быть, весь ученый аппарат его курса состоит из двух-трех скорее бойких, чем серьезных книг; может быть, красивые картины, им воспроизводимые, не соответствуют действительности, факты, им сообщаемые, — только пикантные анекдоты, обобщения — произвольны, тирады о мировых вопросах взяты им на прокат; может быть, его сближения с современностью именно свидетельствуют о полном непонимании им отдаленного прошлого. Что кому за дело?! Все это красиво и привлекательно, а, стало быть, и сильно действует на слушателей; они с восторгом поглощают это легкое и приятное кушанье, а на кухню не заглядывают и не желают знать, из какого материала оно приготовлено. Красота формы и общие идеи — вот что было единственным критериумом достоинства профессора не только для студентов, но и для общества, которое именно в это время все больше и больше интересуется университетом. Да и могло ли быть иначе? Это был период эстетики и общих идей; это был период, когда философская мысль, оказавшая так много услуг цивилизации, но теперь готовившаяся уступить свое место положительной науке, ярко блеснула в последний раз; это был период, когда всякий молодой ученый, ехавший за границу, хотя бы с целью заниматься полицейским правом, финикийскими древностями или токсикологией, направлялся прежде всего в Берлин послушать Гегеля. И кто скажет, что школа Гегеля была совсем таки безполезна для этих токсикологов и полицеистов?

Тем не менее, нельзя не признать, что, при таком взгляде на дело, серьезной науке не было надлежащего места в русских университетах; а между тем лучшие умы чувствовали в ней потребность, работали над ней и только поневоле мирились с тем, как к ней относились студенты и общество. Если честный и усердный работник случайно соединял с глубоким знанием и страстью к истине талант изложения, ему прощали за этот талант серьезность его лекций, но только прощали; большинство же истинных «ученых» не пользовалось популярностью и работало исключительно в тиши своих кабинетов не для современников, а для потомства.

Конечно, это должно было измениться и случай, разсказанный мною, диспут, с которого начинается самостоятельно научная карьера Григоровича, есть один из характерных фактов, может быть, самый характерный, указывающий на этот поворот в жизни наших университетов; положим, университетская молодежь и в тридцатых годах, и прежде них, всегда имела инстинкт, который давал ей возможность отличать истинное знание и любовь к науке от фразерства и остроумия; положим, и прежде пользовались ее уважением и сочувствием некоторые труженики науки, но, во-первых, то было в Москве, в Петербурге, и во-вторых, эти труженики должны были иметь и какие либо внешние достоинства, и уважения достигали они постепенно, после нескольких лет преподавания; часто студенты оценивали их только впоследствии, по окончании курса; к молодым студентам, начинающим, это уважение переходило по традиции. Здесь же мы видим не то: Григорович еще слишком молод для того, чтобы выказать преподавательские способности на немногих лекциях, им прочитанных, да еще по чужому предмету, внешние условия у него самые неблагоприятные: робость, заикание, плохая русская речь; предмет диссертации мало понятен даже членам факультета; противник опытен, находчив, остроумен, пользуется большою известностью, преподает популярный, модный предмет— русскую историю; дело происходит в отдаленной Казани, где студенты, конечно, хуже подготовлены и менее развиты, чем в столицах. И при всех этих условиях «диспут закончился полным торжеством Григоровича». Научная правда, истинное знание, смелость мысли и в отдаленной Казани победили: фразерство и остроумие, конечно, в этой победе многое нужно отнести на счет времени, на счет наступающей зрелости университетского общества, но, чтобы эта зрелость могла проявиться, «Григоровичу надо было быть ученым из ряду вон».

Что зрелость общества только наступала, видно из слов того же очевидца, который разсказал нам о диспуте. Магистр Григорович сейчас же открыл курс по славянским наречиям. Слушателей у него было немного, действительно занимающихся между ними и того меньше, хотя молодой профессор делал все с своей стороны, чтоб заохотить их к делу: он в течение одного года познакомил их и с этнографией, и с историей славянских племен, и с главными особенностями важнейших славянских наречий; он переводил с ними отрывки из народной поэзии и охотно снабжал их книгами из своей библиотеки.

Что Григорович был ученый, выдающийся и по страстной любви к науке, я по энергии, и по таланту, видно из всей его последующей деятельности. Магистерская степень в то время давала право на получение всех высших университетских почестей, так как докторство было обставлено такими условиями, что его искали весьма немногие, а большинство числилось исправляющими должность ординарных профессоров вплоть до самой отставки. Магистр Григорович имел полную возможность опочить на лаврах, подучить ординатуру, жестоко отомстят своему бывшему противнику и, если угодно, съездить на год, на два в Берлин, в Вену, в Париж, отдохнуть и посмотреть Европу. Известно, что Григорович поступил не так; он, правда, усиленно хлопочет о заграничной командировке и скоро на два с половиной года покидает Казань, но не для отдыха и не для наслаждения Европой, а для ученого мученичества, которое мало чем легче и безопаснее путешествия во внутренность Африки. Вы слышали сегодня на могиле Григоровича, какие богатые результаты для излюбленной им научной области принес этот подвиг. Вы знаете, что с Балканского полуострова вернулся Григорович с массой сведений и массой документов, добытых из первых рук, и вернулся не для того, чтобы отдыхать, а для того, чтобы работать из всех сил и работать не только для науки, но и для своих слушателей. В каких отношениях стоял с ними этот теперь уже известный ученый, уважаемый Шафариком и другими звездами славяноведения, мы узнаем из разсказа того же его казанского слушателя, который сообщил нам об его диспуте: «Григорович, — говорит он50, — привлекал к себе студентов необыкновенной в то время простотой обращения с ними, чисто товарищеской близостью к ним. Это резко отличало его от других тогдашних профессоров, которые большею частию держали себя по отношению к студентам чисто по-начальнически. В определенные дни мы собирались у него запросто. Он принимал всякого приходящего к нему студента радушно, снабжал его книгами, давал советы в занятиях, с полною готовностью делал для него все, что мог сделать».

Почти двадцать пять лет проработал Григорович в Казани; в университете, в духовной академии и в обществе любителей словесности, и образовал там целую школу ученых; на сколько помнит его Казань до сих пор, через 27 лет после его выезда оттуда, вы знаете: вы сейчас слышали, какое горячее участие принимала она в устройстве ему памятника.

В 1865 г. е открытием Новороссийского университета Григорович является работать к нам на Юг. Ему уже 50 лет, но энергия у него та же, что и при начале его карьеры, та же беззаветная любовь к науке и та же умственная свежесть; на новой земле он сам делается новым человеком, изменяет направление своих занятий: из филолога становится географом, этнографом и археологом.

Между вами, господа, есть несколько непосредственных учеников Григоровича и еще большее число лиц, которые хорошо помнят его; вы и сейчас услышите о нем, как о профессоре, живое слово от одного из его благодарных слушателей. Я же только позволю себе выразить то общее впечатление, какое производят устные и печатные «разсказы очевидцев на нас, новых членов той все еще молодой университетской семьи, для подъема и упрочения которой так много сделал Григорович.

Говорят, что под земною корою есть такие пласты, в которых органическое тело сохраняет все краски, всю свежесть свою, хотя бы оно пролежало там целые столетия. Для истинных своих адептов, всецело себя ей отдающих, наука есть именно такой пласт, сохраняющий человеку вечную юность, и нравственный облик Григоровича, как он рисуется в разсказах его студентов, чрезвычайно яркое тому доказательство. С юношеской энергией носится почти 60-тилетний старик по степям и балкам Новороссии, пристает с расспросами к местным жителям, роется в архивах и сидит месяцами над такими рукописями, о научном значении которых не подозревал никто другой, не подозревал и он сам несколько лет назад. Как совсем юный доцент, чуть не вчера соскочивший с университетской скамьи, добытыми открытиями он делится прежде всего со своими студентами, не взирая на то, на сколько они подготовлены к таким откровениям; он всегда готов беседовать с своими студентами до глубокой ночи (не смотря на свою привычку рано ложиться спать), готов раздать им чуть не всю свою библиотеку; в каждом студенте, который, что называется, ударил палец о палец, он видит молодого специалиста, «молодого ученого», гордится его крохотными успехами, будто невесть какими открытиями. Студенты — семья его; у него нет другой; с ними делится он и горем и радостью; им сообщает он самые интимные мысли своп и намерения; с ними и на лекции говорит он просто, ясно и живо. Он совсем другой человек, когда выходит к «чужим», в публику; только там у него напускной пафос, возвышенная темнота слога, не естественный голос с повышениями и понижениями и до смешного театральные жесты; только там у него это «смирение паче гордости, там вечное подчеркивание своего чернорабочего ничтожества, там у него наивное, полудетское лицемерие и чинопочитание, основы которого, вероятно, были вынесены им из католической монашеской школы и укреплены суровыми испытаниями конца сороковых годов.

Чисто по-юношески мечтает Григорович о задачах румыно-византийского славяноведения в Одессе в 1860 г., мечтает объединить из нашей красавицы Юга весь юго-восточный угол христианской Европы, создать литературно-ученый орган51, чисто по-юношески же он приходят в отчаяние от первых неудач в пшеничной коммерческой Одессе, от недостатка солидарности между болгарскими и сербскими купцами Одессы.

Но молодость тем и хороша, что ее огорчения проходят скоро и скоро заменяются новыми восторгами. Так и Григорович на шестом десятке лет переходит от одного восторга к другому: не удался журнал, он восторгается славянским обществом, своими этнографическими и археологическими изысканиями, архивом генерального штаба, своими лекциями и «молодыми учеными», их слушающими, восторгался постоянно и непрерывно.

Прослужив 10 лет, Григорович разстался с университетом и студентами; разстался и с значительной частью своих рукописей, которые он любил почти также, как и студентов, он удручен и угнетен до последней возможности, и жизнь, по-видимому, теряет всякий смысл для него. Но кот в нем крепнет идея переселиться в Елисаветград, центральный в географическом и этнографическом отношении пункт Новороссии и при этом истинно русский город, свободный от пшеничного коммерческого духа полуиностранной Одессы. Здесь, освободившись от служебных обязанностей и мелочных забот, будет он подводить итоги своим почти 40-летним трудам; отсюда будет он делать экскурсии во все концы южной России, рыться и в земле и в архивах и в памяти человеческой и собирать новый материал, тесать новые крепкие камни для великого здания. Но здесь неожиданно для всех смерть скосила этого старца-юношу.

Нынешний день — яркое, безусловно убедительное доказательство того, какое огромное значение имел Григорович для научной культуры всего нашего края. Одесскому университету, центру этой культуры, в первый период его деятельности нужны были с одной стороны юные, свежие силы, с другой — крупные имена, крупные ученые заслуги, выдающиеся знания для того, чтобы на первое время поставить дело, как следует, приобрести доверие общества; нужны были профессора которые, не гордясь перед студентами, могли вести их вперед, как старшие товарищи, могли работать вместе с ними, возбуждать в них любовь к делу через дружбу к себе; с другой стороны, нужны были профессора с громкими именами, с большою опытностью, с разным, испытанным методом, с великими идеями, наконец. Григорович был и тем и другим в одно время, оттого-то и лег он, как краеугольный камень, в основании Новороссийского университета и для этого юного учреждения создал славное прошлое.

Но Григорович, написавший так мало, что все его статьи легко поместятся в два небольшие тома, всю жизнь только собиравшийся «подвести итоги, создать большой труд, не есть местная казанско-одесская знаменитость, он имеет огромное значение и во всероссийской науке.

Уроженец Московской округи, воспитанник Московского университета 60-х годов, я никогда в глаза не видал Григоровича, но я слышу об нем чуть не с первого дня поступления в университет. Незабвенные учители наши Буслаев и Тихонравов говорят о нем с глубоким уважением и симпатией не только как о знаменитом слависте, но и как об одном из первых знатоков древнерусской письменности и народной поэзии; старшие товарищи разсказывают нам чудеса о том, как Григорович собирал свою коллекцию рукописей; в этих полумифических разсказах Григорович до поразительности напоминает тех гуманистов XV века, которые из глубины монастырских подвалов извлекали на божий свет забытых классиков, не останавливаясь для этой благородной цели ни перед какими трудами и лишениями, ни даже перед благочеститвым обманом невежественных владельцев губителей этих сокровищ.

Стали мы, что называется, подниматься в научном отношении на ноги, то есть стремиться дополнять лекции своей работой, — одна из первых книг, которую рекомендуют нам для серьезного чтения: «Очерк путешествия по Европейской Турции», того же Григоровича; из нее прежде всего знакомимся мы со смыслом таких страшных слов, как хрисовул, идиоритм, типикарница и проч.; из нее узнаем мы, какие новые америки для изследователей старины скрываются на Балканском полуострове и как мого может сделать даже одинокий хорошо подготовленный и энергичный путешественник; сквозь сжатый до лаконизма слог «0черка», напоминающий слог древних сказаний, нам рисуется могучий образ этого пионера науки, и мы мечтаем идти толпою по его следам. Когда мы в конце курса готовимся работать по рукописям, мы постоянно слышим о четвероевангелии Григоровича, о листках Григоровича, о Паремейнике Григоровича, и мы, московские студенты, которым открыты коллекции графа Румянцева и Синодальной библиотеки, завидуем казанцам и одесситам...

Не многочисленны и не обширны научные труды Григоровича, но они все без исключения безусловно самостоятельны и глубоко проникнуты единством оригинального, научного мировоззрения. Скромный провинциальный профессор яснее, чем большинство его столичных собратьев и академиков, сознает особые задачи русской науки: в то время, как одни из них расширяют до безконечности ее пределы, сливая ее с наукой европейской, где она, без сомнения, затеряется по своей молодости, другие слишком суживают ее, заставляя работать только над своим, туземным, и тем лишая ее главного орудия для добывания истины, сравнения, — Григорович в изучении Византии и славянства указывает ей обширное и плодотворное поле, предоставленное ей если не в исключительное, то в преимущественное пользование самой историей, и всяким ударом своей искусной руки в эту почти девственную почву открывает для наследников целые скрытые сокровища. Григорович вместе с Буслаевым и другими лучшими умами своего времени есть основатель научного, исторического славянофильства в противоположность московскому славянофильству полуфилософскому, полупоэтическому.

Григорович любил называть себя чернорабочим науки, он был действительно чернорабочим в противоположность белоручкам, которые сами не умеют или не хотят добывать факты, а умеют только красноречиво излагать и обобщать добытые другими. Он чернорабочий в том смысле, в каком может быть назван чернорабочий всякий истинный мастер, который умеет сам и материал приготовить, сам и план составить, сам и исполнить его. Так и Григорович умел сам и найти факт и оценить его и указать ему место в общей схеме, им же созданной. Короче сказать: он чернорабочий в тои смысле, в каком должен быть чернорабочим всякий великий ученый.

Площади и сады больших городов Запада украшены памятниками знаменитых ученых всевозможных специальностей; тем же способом чтим и мы память своих законодателей, государственных людей, полководцев. После открытия памятника Пушкину в Москве, после похорон Достоевского Тургенева, никто не назовет нас неблагодарными к памяти наших великих поэтов. Но общественных памятников ученым, которые не были в то же время известными писателями или основателями благодетельных учреждений, у нас, сколько знаю, еще нет. Это первый случай и, смело можем надеяться, далеко не последний.

Честь и слава Григоровичу, который и из-за гроба поднимает ваше самосознание! Честь и слава жертвователям! Честь и слава городу, который кладет первый камень для пантеона русской науки.


Воспоминания о В. И. Григоровиче, как о преподавателе
А.И. Маркевича.

Памятник воздвигнутый моему знаменитому наставнику В.И. Григоровичу и так живо его мне напомнивший, невольно перенес мое воображение в отдаленное уже, но тем более дорогое для меня прошлое; невольно припоминается мне небольшая аудитория родного университета, с более чем скромною обстановкою; на скамьях — несколько студентов славистов или любителей славяноведения, Раннее утро; серый денек, товарищи еле перекидываются словами, и как-то тоскливо на душе, особенно если плохо выспался после долгих вечерних занятий... Вдруг слышны торопливые шаги, с размаху отворяется дверь и в аудиторию полу вбегает профессор, мощная фигура которого как бы наполняет аудиторию. Он останавливается перед скамьями, не всходя на кафедру, и студенты видят перед собою красивое, хоть и не молодое лицо, возвышенный лоб, слегка прищуренные глаза, умеющие однако бросать на слушателей орлиные взгляды. Крупная, но подвижная фигура профессора всегда облечена в форменный сюртук, на шее крест — таким Григорович, как живой, и изображен на памятнике! Нервно, ходя и негромко начинает он свою лекцию; но уже с первых его слов внимание слушателя к ней вполне приковано. Чем дальше, тем речь становится все оживленнее и оживленнее, громом наконец раздается она по аудитории, — и чувствуется, что профессору тесны ее размеры, что аудитория ему нужна более широкая, общерусская; еще дальше идет лекция — и слушатель, подавленный впечатлениями, начинает сознавать, что для этого профессора тесны рамки, доставляемые условиями вообще русской науки того времени, и настоящей его аудиторией должно было бы быть все культурное общество; только такой большой публике по плечу те учения, которые, можно сказать, проповедывались Григоровичем и которые он излагал пред скромной аудиторией, безпредельно его любившей, но, увы! не всегда его в должной мере понимавшей. В воображении слушателя в Григоровиче сквозь его современную наружность невольно рисовался величавый образ какого-либо знаменитого византийского проповедника или, еще лучше, старинного славянского ученого в роде Иоганна Гуса, Аммоса Коменского, приносящего всю свою страдальческую жизнь делу распространения гуманных идей в человечестве и верящего в торжество правды еще на этом свете.

Нет уже цели говорить о научном значении трудов В.И. Григоровича. Как он ни укрывался за прозвища: чернорабочего в науке, или ученого архивариуса, — название русского Шафарика стало для него символическим. Но и воспитатель он был не менее, если не более выдающийся. Не то я имею в виду, что слушатели его знали славянские наречия (хотя это действительно предмет не легкий для изучения и Григорович преподавал его превосходно), славянский язык или литературу. Никогда не чувствовали наши университеты, и Новороссийский в числе их, недостатка в опытных преподавателях; но у Григоровича было удивительное уменье привлечь студента к занятиям любимым предметом. С одной стороны громадные знания и ученый авторитет, дававшие возможность всегда руководить учащимся и помочь ему, с другой — уменье показать все значение славяноведения, из уроков прошлого вывести программу для будущего, и именно в тех сторонах жизни — национальных, экономических, которыми в наше время интересовались наиболее живые и восприимчивые студенты, крепкая вера в идеалы — вот что было особенно дорого в Григоровиче. Не сознавший еще прелести научных занятий и переживавший зачастую умственный и нравственный кризис, студент мог принесть к Григоровичу свои недоумения, свою душевную борьбу относительно самых разнообразных сторон жизни и знал, что Григорович поймет его, не посмеется над ним, признает важность и своевременность этих жгучих вопросов, не согласится, положим, со студентом в их решении, но не укроется от злобы дня на ледяные выси чистой науки. Григорович оказывался знакомым, и даже более основательно, чем студент, с теми авторами, которых идея валновали в наше время общество, и хотя не соглашался с ними и опровергал их учения, но отнюдь не относился к ним с тем презрительным пренебрежением, которое в таких случаях не производит на юношей ровно никакого впечатления. Как опытный человек, Григорович мало интересовался в сущности общими взглядами своих учеников, хорошо зная, что разве редкий из них в будущем не повторит с Сенекою (Erist, 108, 15), что, возвращенный жизнью к общепринятым обычаям, он удержал немногое из решений своей юности. Гораздо важнее было для Григоровича выяснить себе силы и способности слушателя и затем заинтересовать его своим предметом, привлечь его к работе, заставить его полюбить труд. Но этого мало? Как все широкого развития люди, Григорович понимал, что особенно плодотворен тот труд, который носит на себе печать самостоятельности, и потому чрезвычайно интересовался, чтобы слушатель его взял сам на себя инициативу своих занятий, работал как можно самостоятельнее, хотя в то же время, всегда готов был явиться к нему на помощь во всеоружии своих знаний и опытности, если это действительно было нужно. Как он хвалил всегда первые работы своих учеников, завлекал их этим к продолжению занятий! Как он старался направить их, хотя бы тонкими дипломатическими способами, на такие труды, где они могли проявить свою оригинальность! Как он, наконец, умел указать на связь этих трудов с жизнью, что так важно казалось в то время и так отвечало общему течению самой жизни! Говорить ли о результатах? Какое увлечение славяноведением, понимаемым при том в самом широком смысле, сказывалось в наше время среди его учеников и вообще близких к нему людей! Из среды его слушателей вышло не мало почтенных деятелей, о чем присутствующие здесь, главным образом жители Елисаветграда, могут судить по собственным наблюдениям.

Умолчу ли я, еще о личных отношениях В. И. Григоровича к своим ученикам? Всякий из них был у него всегда желанным, можно сказать, дорогим гостями; хотевший заниматься — пользовался на дому у Григоровича беседами, еще более поучительными и интересными, чем его лекции; книжное море, окружавшее Григоровича, тонкими струями разливалось по, своему университету. Не отказывал он, наконец, и в материальном пособии, стараясь, как декан, привлечь на свой факультет львиную долю тех средств (стипендий и пособий), которым предоставляются в университете на долю учащихся; а в списках лиц, вносивших свои лепты во время благотворительных, в пользу студентов вечеров или спектаклей, непременно фигурировало имя чернорабочего, жертвовавшего однако по 100 рублей.

Я окончил университет задолго до того, как В.И. Григорович его покинул, но помню, что выход его из университета нас, его учеников, не особенно удивил: он часто говорил о своем желании уступить место молодым силам — и такие уже были. Еще менее могло удивить нас его переселение в Елисаветград, где он мог действительно найти точку опоры для трудов по областной истории, которыми занят был в последние годы. Но нас как громом поразила весть о внезапной его кончине, к чему его бодрый организм, почти никогда не болевший, нисколько нас не подготовил. И невольно приходила в голову тогда мысль, что смерть эта была результатом прекращения любимой профессорской деятельности, дававшей все же выход огню, который сжигал душу Григоровича, что покойный профессор, может быть, вследствие излишней щепетильности, отчасти сам не разобрался в своем положении, почему так сравнительно рано и прекратилась его замечательная деятельность. Что делать! Прошлого не воротишь.

Но деятельность таких лиц, как В.И. Григорович, далеко не прекращается их смертью, доказательством чему служит и настоящее, можно сказать, исключительное торжество. Велико значение трудов В.И. Григоровича в истории науки; но глубок и след, оставленный им в сердцах его слушателей, которые не могут вспомнить о нем без увлечения, и я считаю себя в высшей степени счастливым, что мне, его ученику и в тоже время представителю близкого ему некогда Императорского Новороссийского Университета, довелось здесь, где память о нем будет, конечно, сохраняться всего дольше, где отцы будут указывать на его могильный памятник детям, объясняя смысл его и значение, — припомнить его благотворную воспитательную деятельность и засвидетельствовать, что она не забыта и никогда не будет забыта в сердцах его бывших слушателей.


О значении памятника В. И. Григоровичу для местного общества.
В. Н. Ястребова.

Высокая личность и деятельность покойного В.И.Григоровича, как широко образованного и талантливого профессора, как глубоко ученого ветерана-слависта, византиниста и южнорусского этнографа и археолога, разносторонне оценены его собратьями по науке и преемниками по университету. В нынешний торжественный день мы, жители уездного города, имели редкое удовольствие слышать о нем авторитетные речи наших почетных гостей, представителей университетской науки. Мне не остается ничего прибавить к читанному и слышанному и не за тем выступил я перед настоящим почтенным собранием.

Когда, по окончании курса в одной отдаленной гимназии, я пришел проститься к учителю словесности и сказал ему, что еду в одесский университет он, просияв лицом, сказал мне: «там Григорович»». Когда потом я за тем же пришел к учителю истории, он повторил: «там Григорович — и я заметил, что он завидовал мне. Оба они были слушателями покойного в Казанском университете. И вот я, духовный внук его, в свою очередь имел счастие сделаться его учеником. Быстро пролетели короткие четыре года. Я окончил курс в университете и приехал учительствовать в Елисаветград — и Виктор Иванович в том же году вышел в отставку и поселился тоже в Елисаветграде. И я был у него здесь, на окраине города, в его маленькой, более чем скромной, квартире, переполненной книгами, видел его совершенно, по-видимому, здоровым, слушал его, по обыкновению оживленную, беседу, а через короткое время помогал нести гроб его на место последнего упокоения.

Все это, может быть, оправдает до некоторой степени мою решимость присоединить и свой голос к торжественному хору чествования памяти покойного Виктора Ивановича. Но у меня есть к тому и еще одно побуждение. Как обыватель Елисаветграда, я желал бы сказать несколько слов pro domo sua.

Памятник знаменитому ученому открыт, освящен и сделался достоянием города; кладбище, опустело; торжество наше близится к концу; дорогие гости скоро покинут нас и жизнь нашего города снова пойдет своим чередом… Позволю себе откровенно высказать опасение: не придут ли колу либо из отъезжающих гостей такие мысли: зачем Елисаветграду достался этот прекрасный памятник? не лучше ли было бы этому памятнику находиться в каком-нибудь центре? для кого здесь будет он выполнять свое назначение и не будет ли он забыт и сам и забыт очень скоро?

Мне приятно думать, что открытый ныне памятник выполнит свое назначение и для нашей ближайшей округи, и я полагаю, что имею достаточные основания для такого ожидания. Вот они.

Во вновь открытый Новороссийский университет покойного привлекла, главным образом, разноплеменность нашего края, в связи с географической и исторической близостью его к Византии и Славянам. В зависимости от общего направления его трудов, в Одессе он начал усердно заниматься местной этнографией и историей: ставил новые вопросы, открывал новые перспективы, объехал лично наш Юг от Днестра до Азовского моря, осматривал церкви и архивы. И прислушивался к особенностям местных говоров, записывал названия урочищ, — рекомендовал и студентам темы по этнографии для сочинений, Самое переселение его в наш город было делом обдуманного выбора. Не па покой приехал к нам отставной профессор, а для новых трудов. Сюда влекли его воспоминания о Новой Сербии, которая была колонизационным ядром для Новороссийского края, сюда манила его перспектива знакомства с верными хранителями старины — старообрядцами, владеющими здесь драгоценным лицевым евангелием и другими рукописными и старопечатными книгами, Елисаветград представлялся ему городом, в меньшей степени, нежели многие другие города Новороссии, поглощенным меркантильными интересами. Вскоре по приезде сюда он собирался предпринимать, если даже и не предпринимал на деле, поездки по селам с целью личных опросов местных жителей и настойчиво призывал к тому же встретивших его здесь учеников. Он деятельно искал помощника в собирании свежего материала, как будто хотел начать жизнь сначала. Древний мудрец зажег фонарь и искал подлинного человека. Новый наш мудрец, Виктор Иванович всегда носил в себе искру Божию и тоже искал, — искал коренного новороссийского туземца, хранителя старины и производителя в великом деле народного самосознания, — искал — и не один раз находил таких туземцев. Какою светлою радостию блестели его глаза когда говорил он нам о труде одного местного священника по географии и истории края, труде, изобилующем фактическими сведениями, старательно и с любовью собранными!

С тех пор прошло всего 16 лет, но и в этот незначительный промежуток времени мы можем насчитать целый ряд таких скромных, но полезных трудов местных деятелей и убедиться, что пытливость к родной старине и к современному быту растет в местном населении хотя и тихо, но неизменно. Правда, в больших городах, научных центрах, работников науки больше, чем в нашей глуши, но там есть для них руководство и совет живых людей, там есть университеты, ученые общества. У нас ничего этого нет. Так не жалейте же, что, в замен всего этого, у нас останется одна дорогая могила!

Не забудет ее, придет к этой могиле туземец, обнажит голову и помолится об упокоении души покойного. У подножия этого памятника почерпнет он уважение к знанию, интерес к окружающему населению и к его прошлому и, как тяглый работник, по выражению покойного, примкнет к общей дружной работе на пользу народного самосознания.


Пахарь славянской земли.

(Памяти В.И.Григоровича)

Н.Ф. Маркова

Про героев своих народ песни слагал
И их чествовал речью былинной,
Про того ль, что врага богатырски сражал,
Что гулял со хороброй дружиной.

Но та слава прошла и героев тех нет;
Ими сердце гордится родное,—
Вспомнил, братья, сред наших бесед
Ныне имя другого героя!

Hе врага он по полю искал
И не бил он мечем басурмана:
Он славянскую ниву пахал,
И вспахал ее всю, без изъяна.

Залегает та нива из давних времен
От Урала-реки до Царьграда,
Та ли нива славянских племен,
Разодетая в роскошь лесов и степного наряда.

Словно древний силач, богатырь удалой,
Что в народе Микулою звался,
Он прошел эту ниву, только с новой сохой,
И до века он с ней не разстался.

Но не пашней он шел, и не сошкой пахал,
И не зерна бросал он по полю:
Он великую книгу народов писал,
Что про ту ли славянскую долю.

Умещались слова в ней укладом живым
На заметных листах письменами —
Так ложатся весною по нивам сырым
Благодатные зерна рядами.

И в могучей красе, гладью ржи золотой
Поднялся тот посев над землицей.
— Благодать! — молвил он и свой сев дорогой
Завещал нам умножить сторицей ...

Гой ты, пахарь славянской земли!
Про тебя мы пропели былину
И на славу твою свои речи свели,
А той славе не будет кончины!...



Приветствие от имени Общества бывших студентов Новороссийского Университета.

Произнесено депутатом Общества Г. Е. Афанасьевым.

Милостивые Государи!

Общество бывших студентов. Новороссийского университета и Ришельевского лицея поручило мне быть его представителем на торжестве открытия памятника нашему незабвенному учителю. Исполнение этого поручения доставляет еще большую честь и великое счастие. Сложить венок к подножию памятника В.И. Григоровича от имени многих его слушателей, почетно принимать участие в торжестве его памяти, когда сам был участником его и любил всеми фибрами молодой души,— это великая отрада. Не одному из его учеников в этот день вспомнится светлый образ профессора, воспитавшего юного много поколений. Вспомнится профессор, который с глубокой ученостью и широкой образованностью соединял пыл юношеского увлечения своими идеями; — вспомнится его вдохновенная речь, льющаяся с кафедры неудержимым потоком, блещущая мыслями и образами и электризующая слушателей до того, что они забывают в это время все в мире. Да, эти лекции, кроме большой пользы, доставляли чисто высокое наслаждение! Вспомнится его отечески любовное отношение к нам— студентам; — как он старался приласкать и приголубить нас, из которых многие были заброшены на далекую чужбину. Он радовался нашими радостями, печалился вашими горестями. Вспомнится, наконец, как он будил ваше славянское самосознание я вызывал интерес к славянскому миру и как он радовался, если видел в нас этот интерес, и как он поощрил наши первые шаги. Как же не чувствовать нам, студентам Новороссийского университета, себя глубоко счастливым, видя, что сегодня не тесный кружок почитателей, а все общество чествует память человека, слушавшего украшением нашей almae matris! Видя такое проявление общественного самосознания, мы не можем не поздравить вас с таким днем. Хвала Елисаветграду за его почин в этом деле, хвала Историко-филологическому Обществу, доведшему его до благополучного конца и собравшему нас вкупе на дорогой и славный праздник!


Приветствие от Одесского Славянского Благотворительного Общества.

Произнесено депутатом Общества А.И. Маркевичем.

Одесское Славянское Благотворительное Общество, одним из учредителей, первым секретарем, действительным организатором и душою которого был В.И.Григорович, уполномочило меня передать г.Елисаветграду в лице его уважаемого городского головы поздравление с настоящим торжеством открытия памятника знаменитому ученому и отблагодарить город за его безусловно необходимое и любезное содействие устройству и открытию этого памятника, дорогого для всех славян, Одесское Славянское Благотворительное Общество призывает на город вечное покровительство своих патронов, свв. братьев Константина и Мефодия, защитников всего славянского мира, насаждавших в нем то просвещение, распространению которого посвятил всю жизнь В.И. Григорович.


Телеграммы к дню открытия памятника.

1) От С.Петербургского Университета.

С.-Петербургский университет, глубоко чтя память одного из первых насадителей славистики в России, считает своим долгом принять участие в сегодняшнем чествовании его настоящим приветствием.

Ректор Никиин.

2) От Казанского Университета.

Совет Казанского университета, чествуя память покойного профессора Григоровича, положившего начало славянской филологии в России, 25 лет послужившего Казанскому университету и здесь приобретшего всеславянскую известность, просит Вас заказать фарфоровый венок и, надписав на ленте: «Казанский Университет незабвенному слависту», возложить оный на памятник при открытии и быть при торжестве представителем нашего университета.

Ректор Ворошилов.

3) От Юрьевского Университета.

Передайте соучастникам сегодняшнего торжества привет Юрьевских почитателей Григоровича: мысленно присутствуем при открытии памятника знаменитому славяноведу.

Ректор Будилович.

4) От Варшавского Университета.

Ученики и почитатели Григоровича приветствуют Одесское Историко-филологическое Общество в торжественный день открытия памятника одному из первых наших профессоров-славистов. Они радуются, что глубоко ученый славный профессор, будитель народного славяно-русского сознания, проводивший ради науки жизнь аскета, получил наконец некоторую дань общественной признательности. Работая всю жизнь на благо славянства, православия, науки и духовных интересов русского народа, Григорович указывал высшие идеи, убежденный, что Россия ими еще более окрепнет, оживотворится, возрастет и возвысится. Да напоминает воздвигнутый монумент грядущим родам об одном из доблестных сынов России и славянства.

Профессора: Смирнов, Иезбера, Кулаковский, Грт, Дъячан, Цветаев, Филевич, Выхов, Зенгер, Созонович, Улянов, Любович, Новосадский, Каннский.

5) От Университета Св. Владимира.

Историко-филологический факультет университета Св. Владимира с искренним чувством присоединяется к чествованию памяти незабвенного в летописях русской науки Виктора Ивановича Григоровича. Дай Бог, чтобы брошенные им на русскую ниву добрые семена славянских и византийских изучений принесли обильные плоды.

Декан Флоринкий

6) От Исторического Общества препод. Нестора Летописца.

Историческое Общество преподобного Нестора Летописца, вспоминая великие заслуги Виктора Ивановича Григоровича исторической науке и славяноведению, шлет земной поклон праху вечно памятного ученого.

Председатель Владимирский-Буданов.

7) От Киевского Славянского Общества.

Киевское Славянское Общество с благоговением присоединяется к чествованию памяти великого слависта, носителя и будителя славянской идеи на Руси, незабвенного Виктора Ивановича Григоровича.

Председатель Рахманинов, Флоринский.

8) От Болградской гимназии.

Гимназия, стоящая на рубеже славянских земель и воспитывающая детей славян, дорогих сердцу покойного, приветствует от глубины души открытие памятника незабвенному русскому слависту, профессору Григоровичу, воспитавшему чувства сердечной любви к славянам и оставившему после себя неизгладимую память в сердцах всех кому дороги интересы славянства.

Директор Болградской мужской гимназии Орлов.

9) От Болградской женской гимназии.

Болградская женская гимназия с чувством искреннейшей благодарности и глубочайшего уважения к высоким заслугам знаменитого русского ученого слависта, профессора Григоровича, радостно приветствует сегодняшний день открытия памятника незабвенному покойному профессору.

Председатель педагогического совета Орлов.

10) От Евпаторийской прогимназии.

Душевно радуясь открытию памятника на могиле дорогого и незабвенного учителя В.И.Григоровича, мысленно участвуем со всеми вами в этом торжестве.

Шрамков.

11) От Екатеринославской гимназии.

Екатеринославская гимназия присоединяется к торжеству и выражает искреннее свое пожелание, дабы вновь открытый монумент служил всегдашним напоминанием о благотворной деятельности славного труженика.

Директор.

12) От Камратского реального училища.

Мысленно участвуя в торжестве освещения памятника незабвенному наставнику, Виктору Ивановичу Григоровичу, просил принять сердечное выражение наших чувств к памяти знаменитого слависта.

Директор Клосовский, инспектор Добров и преподаватели.


13) Из Кишинева.

С глубоким чувством благодарности учеников незабвенного учителя приветствуем открытие памятника Виктору Ивановичу Григоровичу.


14) Из Кутаиса.

Просим присоединить наши имена к числу чествующих память знаменитого слависта Григоровича.

Колянковский, Стоянов.

15) От Николаевских мужской и женской гимназий.

Служащие в Николаевской мужской и женской гимназиях, ученики и почитатели незабвенного профессора Виктора Ивановича Григоровича, помолясь об упокоении души его, приносят сердечное поздравление комиссии по устройству ныне открываемого памятника знаменитому труженику на поприще славянской науки с осуществлением заветного желания учеников и почитателей покойного.

Директор гимназии Балык.

16) Из Новгорода.

Мир праху незабвенного Виктора Ивановича!

Рклицкий.

17) Из Одессы.

Бывшие ученики Виктора Ивановича Григоровича радостно присоединяются к чествованию памяти славного ученого и незабвенного учителя.

Искра, Капитанаки, Охременко, Чаушанский.


18) От Симбирской гимназии.

Симбирская гимназия, вознеся молитву Господу Богу за вечный повой души болярина Виктора и выслушав в актовом зале речь о незабвенных ученых заслугах достославного профессора славянству и отечеству, мысленно присоединяется в знаменательному торжеству открытия ему рукотворенного памятника на вечную память всей великой славянской семье.

Директор Свешников.

19) От Феодосийской гимназии.

Покорнейше просим Вас положить к подножию воздвигаемого Виктору Ивановичу памятника и от нас искреннюю дань глубочайшей признательности за те добрые и разумные семена, которые он, наш незабвенный профессор, заронил в нас, его старейших слушателей по Новороссийскому университету.

Директор Феодосийской гимназии Виноградов,
учителя той же гимназии Мышкин, Иванов.



<<<Повернутись | Початок | Далі >>>


[ HOME ]

Памятник профессору В. И. Григоровичу на могиле его в Елисаветграде.
Фон Фон © ОУНБ Кiровоград 2007 Webmaster: webmaster@library.kr.ua