[HOME]
ОУНБ Кіровоград
DC.Metadata
<<<Повернутись...
[ HOME ]
Фон Памятник профессору В. И. Григоровичу на могиле его в Елисаветграде.

Фон

Памятник
профессору В. И. Григоровичу
на могиле его
в Елисаветграде.


Одесса
Тип. Шт. Одесского военного Округа. Тираспольская, 14
1894


Сооружение памятника профессору В. И. Григоровичу на могиле его в г. Елисаветграде.


Отчет Правления Историко-Филологического Общества.



В виду особенно важных ученых заслуг профессора Виктора Ивановича Григоровича по славяноведению и по изучению южнорусской старины вскоре после смерти его между учениками и почитателями его возникла мысль о сооружении надгробного памятника ему в г. Елисаветграде. Тогда же для этой дели была собрана некоторая сумма, из которой одна часть, хранившаяся сначала у бывшего директора Елисаветградского реального училища г. Завадского, была передана г. ректору Новороссийского университета, а другая, собранная бывшим Елисаветградским городским головой С. Н. Турчановым, продолжала храниться при Елисаветградской городской управе. Но на этом дело и остановилось, пока в 1890 году, по случаю исполнившегося тогда 25-летия Новороссийского университета, не ожили снова воспоминания о покойном Григоровиче, как об одном из наиболее видных представителей профессорского сословия за минувший период жизни университета. В этом году состоящее при Новороссийском университете историко-филологическое Общество посвятило весь первый выпуск своей «Летописи» памяти покойного профессора и в заседании 14 марта 1890 г. единогласно постановило: во 1-х, возбудить чрез г. Попечителя Одесского Учебного Округа ходатайство об испрошении в установленном порядке разрешения на сбор пожертвований между учениками и попечителями проф. Григоровича в Казани, Москве и Одессе, по месту службы его; во 2-х, по получении разрешения снестись с подлежащими учреждениями относительно сумм, поступивших ранее для той же цели; и в 3-х, открыть дальнейшую подписку среди учеников и почитателей Григоровича. 26 ноября 1890 года г. Ректор Новороссийского университета по предложению г. Попечителя Одесского Учебного Округа уведомил Правление Общества, что г. Министром Народного Просвещения предложением, от 15 ноября того же года за №18011, разрешен сбор пожертвований для указанной цели. По получении этого разрешения Правление приняло в свое распоряжение ранее собранные суммы, а именно: чрез ректора Новороссийского университета 87 руб. и чрез Елисаветградского городского голову А. Н. Пашутина 100 руб., и предприняло следующие меры к дальнейшему сбору пожертвований. Прежде всего Правление поместило соответствующие приглашения к пожертвованиям в газетах Одессы, Казани и Москвы и напечатало их отдельными оттисками для распространения среди лиц, на участие которых можно было надеяться. Затем правление обратилось за содействием к г. Попечителю Одесского Учебного Округа X. П. Сольскому и его благосклонному участию было обязано открытием сбора между преподавателями не только средних учебных заведений округа, но даже и низших. Что касается последних, то особенно сочувственно отнеслась к делу дирекция народных училищ Бессарабской губернии, и нельзя не отметить того факта, что значительная доля собранной по Одесскому округу суммы, составилась из мелких, часто копеечных взносов учеников и учителей сельских шкод. Одновременно чрез посредство ректора Новороссийского университета была открыта подписка и среди профессоров университета. Разсчитывая на особенно усердное содействие среди учительского сословия и вообще граждан г. Елисаветграда, в котором провел последние месяцы жизни и погребен покойный профессор, Правление, помимо подписки в местных учебных заведениях, открыло там отделение комитета по сбору пожертвований, пригласив к участию в нем городского голову А.Н. Пашутина, соборного протоиерея Ф.С. Еленевского и учителя реального училища В.Н. Ястребова, и не обманулось в своих надеждах. Указанные лица ответили полнейшей готовностью на предложение Правления, и общие результаты пожертвований со стороны Елисаветграда, сверх ранее собранных, выразились в сумме 400 руб., так что Елисаветграду безспорно принадлежит главнейшая доля участия в деле сооружения памятника Григоровичу, следующее за Одесским округом место следует отвести Казанскому и Кавказскому округам. В первом г. попечитель Н. Г. Потапов, разрешив открытие сбора в средних учебных заведениях, поручил это дело одному из многочисленных в округе учеников Григоровича, профессору Н.А.Осокину, который в весьма сочувственных чертах дополнил воззвание Общества применительно к Казанскому округу, напечатанное безвозмездно редактором «Казанских Ведомостей» Н.А.Ильяшенко в количестве 600 экземпляров и помещенное также безплатно в «Волжском Вестнике» и «Казанском Биржевом Листке». «Покойный Виктор Иванович, писал проф. Осокин, служил Казанскому университету в продолжении 25 лет (1839—1864). В Казани прошли лучшие годы его ученой профессорской деятельности; здесь появились его замечательные труды, давшие ему славу первого славяноведа в России и лучшего знатока славянства. Он воспитал здесь целое пополнение учеников, на которых имел глубокое нравственное влияние. Многие преподаватели гимназий обширного Казанского Учебного Округа еще и теперь помнят светлую сердечно симпатичную личность славного ученого, беззаветно ими любимого, и, конечно, благоговейно чтят его память. Еще большее число молодых педагогов, принадлежащих к следующему поколению, от своих учителей знают Григоровича по преданию. Благодарная память о нем, как о человеке всецело преданного делу народного просвещения, сохранилась и в начальных училищах г. Казани. В письме на имя председателя Общества профессор Осокин, изъявляя особенную готовность содействовать Обществу, писал: «для меня лично и, смею думать, для всех моих товарищей по университету, память Виктора Ивановича священна; для нас, его учеников, покойник и при жизни и до смерти был предметом своего рода культа, так глубоко было его влияние. Как и следовало ожидать при участии в деле столь восторженного ученика в почитателя Григоровича, сбор пожертвований, препровожденных профессором Осокиным в кассу Общества, достиг весьма значительной суммы (около 400 руб.) в состав которой входят наиболее крупные отдельные пожертвования.

В Кавказском Учебном Округе Управление Округа, приняв личное участие в деле сбора, также предложило его и учителям местных учебных заведений, препровождавшим пожертвования непосредственно в Правление Общества.

В Варшаве Правление Общества встретило деятельное сочувствие в редакции «Филологического Вестника» в лице проф. А.Н.Смирнова, который принял на себя труд по сбору пожертвований в среде профессоров Варшавского университета и присоединил к ним значительный личный взнос.

Некоторое участие в деле принял и университет Св.Владимира в Киеве.

Отметим, наконец, и взносы отдельных лиц, полученные председателем Общества и поименованные ниже в прилагаемом списке пожертвований.

Результаты сбора пожертвований к 11 октября 1891 года достигли суммы 2049 руб. 34 коп., так что Правление Общества сочло возможным тогда же приступить к самому делу сооружения памятника, хотя и возможно было надеяться на дальнейшие пожертвования. Услуги для приведения в исполнение начатого дела предложил местный художник-скульптор Б.В.Эдуардс, изъявивший согласие принять на себя все труды устройства памятника безвозмездно, с уплатою 2005 руб. только за материал, труды рабочих и доставку памятника в Елисаветград1, и Правление Общества, пригласив к участию в совещаниях архитектора А.О. Бернардацци и обсудив представленную скульптором модель в миниатюре, поручило сооружение памятника г. Эдуардсу. В заключенное при этом условие внесено было: устроить памятник, как самый бюст, так и пьедестал, из каррарского мрамора; бюст выполнить в наиболее возможной точности по имеющимся фотографиям Григоровича и путем указаниям, какие будут сделаны лицами, знавшими покойного, по изготовлении модели памятника из глины; на четыреугольном пьедестале непосредственно под бюстом поместить несколько фолиантов рукописей, а под ними бордюр в славянском стиле и в последний вплести с передней стороны крест; на самом пьедестале с лицевой стороны изобразить прибитый пергамент с следующими надписями: «ИСКЫИ ПРЯВЬДЫ МЬТЬŃАIЄГО СВЕТА СЕГО» славянским шрифтом вверху листа, а ниже в пяти отдельных строках русским шрифтом: «Македония, Византия, Южная Русь во имя славянства», выразив при этом графически, чрез более крупный шрифт для последнего слова, объединяющий элемент научных стремлений Григоровича; в самом низу пергамента поместить автограф и печать Григоровича; в нижней части пьедестала с той же стороны начертать слова: «Виктор Иванович Григорович. От учеников и почитателей; на левой стороне пьедестала вырезать: «Родился в 1815 г.» и на правой: «Скончался в 1876 г.»; пьедестал поставить на гранитном возвышении в две ступеньки. Памятник согласно со всеми указанными условиями был выполнен художником Эдуардсом к лету 1892 года, а открытие его было отложено до осени, так как было признано необходимым предварительно обнести памятник железной решеткой на гранитном основании. В виду оказавшегося недостатка собранных пожертвований для окончания всех работ по сооружению памятника, Правление согласно постановлению Общества пополнило недостающую сумму из средств Общества.

В заключение отчета о сооружении памятника Правление Историко-Филологического Общества считает долгом выразить искреннейшую благодарность всем поименованным в отчете и прилагаемом ниже списке учреждениям и лицам, оказавшим то или другое содействие делу сооружения памятника Григоровичу, а также редакциям газет и журналов, содействовавшим той же цели безплатной публикацией объявлений Общества, и Правлению Общества Юго-Западных железных дорог, облегчившему сооружение памятника, предоставлением г. Эдуардсу безплатнаго проезда от Одессы до Елисаветграда и скидкой с тарифа за перевозку памятника в Елисаветград.

Список пожертвований на сооружение памятника Григоровичу на могиле его в Елисаветграде2.

Чрез ректора Новороссийского университета поступило собранных
вскоре после смерти Григоровича............ 87 р. — к.
От профессоров и служащих в Новороссийском университете..82 « - »
От служащих в Ананьевской гимназии ... 28 «16»
Бахмутской прогимназии. . ...................... 18 « - »
Болградской гимназии ............................. 11 « - »
Вознесенской прогимназии . .................. 12 «75 »
Евпаторийской прогимназии .................. 29 «50 »
Екатеринославской гимназии ................. 13 « - »
Екатеринослав. реальн. учил.................... 5«40»
Екатеринослав. жен, гимназии................. 8« - »
От служащих в Елисаветградских мужской и женской гимназиях......... 58«50»

Чрез Елисаветградского голову А. Н. Пашутина, собранных вскоре после смерти Григоровича бывшим городским головою С. Н. Турчановым..................... . 100 « - »
Чрез него же собранных им по подписному листу в г. Елисаветграде....... 86 « - »
Чрез Елисаветградского соборного протоиерея Ф.С.Еленевского собранных по подписному листу
в г. Елисаветграде ...................................... 21 «30 »
Чрез учителя Елисаветградского реального училища В.Н.Ястребова собранных по подписному листу
в г. Елисаветграде . . .................................. 210 « - »
От служащих в Елисаветградском земском реальном училище.................. 23 « - »
От служащих в Измаильской прогимназии 7 « - »
Камратском реальном училищ..................... 24 « - »
Кишиневской 1-й гимназии......................... 27 « 39 »
. . . . . . . . . . . . 2-й . . . . . . . . .......................... 23 « 31 »
Мелитопольском реальном училище........... 6 « 90 »
Николаевской Александровской гимназии .33 « - »
Николаевском реальном училище ................14 « - »
Одесской Ришельевской гимн. .....................13 « - »
Одесском реальном училище........................ 6 « - »
« - »коммерческом училище.......................... 25 « - »
Одесской 1-й гимназии................................. 3 « - »
Одесской Мариинской ж.гимназии.............. 6 « 20 »
Полтавском реальн. Училища ......................10 « - »
Херсонском..................................................... 6 « - »
Ялтинской Александровской прогимназии 12 « - »
Феодосийской гимназии............................... 11 « - »
Дирекции народных училищ Екатеринославск. Губернии.......................... 9 « - »

Чрез Инспектора народных училищ 1-го района Бессарабской губернии:
От учащих и учащихся в Ганчештском училище........ 2р. 50 к.
От учащих и учащихся в Бендерском училище........... 2 « - »
От учащих и учащихся в Камратском училище........... 27« - »
От учащих и учащихся в Карпиненском училище...... 7 « - »
От учащих и учащихся в Лопушнянском училище.......9 « - »
От учащих и учащихся в Чадырлунгском училище..... 21 « 41 »
От учащих и учащихся в Чучулейском училище.......... 8 р. 5 к.
и от служащих в Инспекции ......................................... 7 « - »
всего................................................................................. 83 р. 75 к.

Чрез Инспектора народных училищ Бессарабской губернии 2-го района:
От учителей и учеников Тараклийского училища ....... 5 р. 15 к.
От учителей и учеников Турлакского училища............. 3 «90 »
всего.................................................................................. 9р. 5 к.

Чрез Инспектора народных училищ 3-го района Бессарабской губернии от
служащих по району............................................................................................ 5 р. — к.
От Инспектора народных училищ 1-го участка Измаильского района и от
служащих в Вилковском городском одноклассном училище........................... 5 « - »
От учеников и учителей Аккерманского городского училища........................ 14 «30 »
От учителя и учеников Аккерманского женского приходского училища........ 3 «24 »
От учителя и учеников Бендерскогоуездного училища..................................... 6 р. 50 к.
и Бендерской женской прогимназии. ................................................................. 3 « - »
всего.................................................................................. 9р. 50 к.

От учителей и учеников Болградского 3-х классного училища................................... 8р. — к.
От учителей и учеников Белецкого уездного училища, 2-х классного женского училища, приходского училища и частного женского 4-х классного училища.................................................................... 52 « - »
От учителей и учеников Голицкого одноклассного министерского училища........... 4 « - »
От учителей и учеников Гросс-Либентальского русского центрального училища.... 9р. — к.
От учителей и учеников Ивановко-русского училища ................................................. 2 « - »
От учителей и учеников Измаильского городского 4-х классного училища.............. 13 «28 »
От учителей и учеников Кишиневского 1-го уездного училища ................................ 8 «72 »
От учителей и учеников Код-Китайского одноклассного министерского училища . 5«40 »
От учителей и учеников Кубейского 2-х классного училища....................................... 6 « - »
От учителей и учеников Кубейского жен. учил............................................................. 5 « - »
От учителей и учеников Новобугской учительской семинарии. . .............................. 4 «50 »
От учителей и учеников Новотроянского одноклассного министерского училища . 6 « - »
От учителей и учеников Оргеевского городского 4-х классного училища.................. 2 « 20»
От учителей и учеников Пандаклийского одноклассного министерского училища .. 6 « - »
От учителя Плахтеееского училища................................................................................. 3 « - »
От учителей и учеников Ренисского городского 3-х классного училища.................... 9 « - »
От учителей и учеников Саталык-Хаджийского училища............................................ 3 «60 »
От учителей и учеников Селиогльского 1-классного министерского училища.......... 4 « - »
От учителей и учеников Сорокского уездного училища............................................... 19 «13 »
От служащих в Симферопольской татарской учительской школы............................... 8 «80 »
От учителей и учеников Татар-Копчакского одноклассного училища........................ 3 « - »
От учителей и учеников Талмазского училища ............................................................. 6 « - »
От учителей и учеников Хотинского уездного училища............................................... 5 « - »
От учителей и учеников Чийшийского 2-х классного министерского училища .........6 « - »
От учителей и учеников Чобручского одноклассного министерского училища......... 8 р.10 к.
От учителей и учеников Чумлекийского одноклассного министерскоо училища ..... 4 « - »
От учителей и учеников Старачаричахского одноклассного министерского училища 1р. 23 к3.
Из канцелярии Одесского Учебного Округа. .................................. 3 « - »
От Управления Кавказского Учебного Округа. ..............................13 « - »
От служащих в Бакинском реальн. училище................................... 10 « - »
Владикавказской гимназии ............................................................... 5 « - »
Владикавказской Ольгинской женской гимназии........................... 2 « - »
Горийской (Закавказской) учительской семинарии........................ 7 «10 »
Гори-Анастасиевской женской прогимназии................................. 3 «50»
Екатеринодарской городской гимназии . ........................................ 5 « - »
Елисаветпольской гимназии............................................................. 4 « 60 »
Ейском реальном училище................................................................ 6 « - »
Ейской женской прогимназии.......................................................... 4 « - »
Кубанской учительской семин......................................................... 5 «80 »
Кутаиссной гимназии....................................................................... 5 «40»
прогимназии ................................................................................... . 6 «88»
учительск. семин. 7 « - » Пятигорской прогимназии . ................... 6 « - »
Ставропольской гимназии . .............................................................. 1 « - »
Сухумской женской прогимн............................................................. 2 « - »
Тамир-Хан-Шуринском учил. ............................................................6 « - »
Тифлисской 1-ой гимназии . ............................................................. 5 « - »
--------------2-ой гимназии .................................................................6 « - »
Тифлисском реальн. училище............................................................. 8 «88»
Тифлисской женской гимназии и прогимназии............................... 6 « - »
От служащих в Шушинском реалн. учил. ..........................................16 р. — к.
Эриванской гимназии.......................................................................... 5 « - »
От профессоров Казанского университета Н.А. Осокина (50 р.),
М.П. Петровского (50 р.), А.А.Лебедева (50 р.) и других ..................249 «55 »
От профессоров Казанской духовной академии ..................25 « - »
От служащих в Казанской 1-й гимназии.............................. 5 « - »
------------------------------2-й -----------...............................8 « - »
Астраханской гимназии .........................................................11« - »
Астраханском реальн. учил.....................................................10 « - »
Вольском ..................................................................................17«45»
Вятском..................................................................................... 8 « - »
Елабужском............................................................................... 6 «50»
Камышинском.......................................................................... 7 «17»
Самарском................................................................................ 6 « - »
Сарапульском........................................................................... 3 «50»
Симбирской гимназии ............................................................14 « - »
Сызранском.............................................................................. 3 « - »
Царицынской гимназии.......................................................... 4 « - »
Сверх того по Казанскому округу от А.Д. Иноземцева,
А.Г. Шапошникова и А.Д. Некрасова..................................... 8 « - »
От профессоров университета Св.Владимира.......................11 « - »
Варшавского университета.......................................................65 « - »

От нижеследующих отдельных лиц:
Г.Е.Афанасьева, Г.Барановского, Г.С.Дестуниса, В. Иконникова, В.О.Канского, директора Варшавской 5-й гимназии, Ю. Леонтовича, учителя Урюпинского реального училища, И.М.Мартынова, И.И.Ордынского, Н.А.Попова, С.В.Чаушанского. ......................................................................67 « - »
Всего ......................................................................................... 2052 р. 34 к.

Приход:
Поступило пожертвований...................................................... 2052 р. 34 к.
%на капитал, обращенный в % бумаги................................... 44 «33»
Из сумм Историко-филологического Общества .....................123 «21»
Итого.......................................................................................... 2219 р. 88 к.

Расход:
Уплачено г. Эдуардсу за материалы и труд Рабочих .............1975 р. — к.
Устройство решетки около памятника ....................................225 « - »
Типографские и почтовые расходы......................................... 19 «88»
Итого ..........................................................................................2219 р. 88 к.


Открытие памятника Григоровичу.


Днем торжественного освящения памятника Григоровичу было назначено 18-е октября 1892 года. К этому дню в Елисаветград прибыл Его Преосвященство Епископ Елисаветградский Акакий, депутаты Историко-Филологического Общества Новороссийского Университета, Общества бывших студентов того же Университета и Ананьевской гимназии. Торжество началось литургией, совершенной Преосвященным в кладбищенской Петропавловской церкви, куда собралось множество молящихся, в том числе учителя, ученики и ученицы всех городских средних и низших учебных заведений. После литургии, на которой произнес слово Его Преосвященство, к памятнику двинулась длинная процессия духовенства с Преосвященным во главе. Вокруг памятника уже стояли ученики местных учебных заведений с венками в руках, а далее — несметная толпа молящихся, когда скульптор сдернул с памятника завесу и глазам присутствующих предстало изображение знаменитого профессора, ярко освещенное солнцем, началась панихида, отслуженная с необычайной торжественностью при участии в пении всего духовенства. По окончании панихиды были возложены на памятник венки от Казанского Университета. От Новороссийского университета, от Общества бывших студентов Новороссийского Университета, от Одесского Славянского Общества, от Ананьевской гимназии, от Елисаветградской гимназии, от Елисаветградского реального училища, от учеников старших классов того же училища и от граждан г. Елисаветграда. При возложении венков соединенные хоры учеников Елисаветградской гимназии и реального училища, с в участием оркестра духовых инструментов из учеников гимназии, исполнили гимн «Коль славен». Затем проф. А. А. Кочубинский произнес речь «О значении В.И.Григоровича в истории славяноведения».

В 2 часа дня в актовом зале классической гимназии состоялось торжественное собрание Историко-Филологического Общества в честь памяти Григоровича. При входе Его Преосвященства певчие гимназии и реального училища пропели «Царю Небесный», а затем оркестром гимназистов был исполнен чешский национальный гимн. По окончании последнего, председатель Историко-Филологического Общества заявил, что Его Преосвященство Епископ Елисаветградский благосклонно принял на себя почетное председательство в торжественном собрании в память проф. В.И.Григоровича, и предложил почтить память покойного вставанием, Речь проф. Ф.И.Успенского «История сооружения памятника В. И. Григоровичу», за болезнью автора, была прочитана приват-доцентом Г. Е. Афанасьевым. Затем проф. А.И.Кирпичников произнес речь «О значении В.И.Григоровича в истории русской науки». После него проф. А.И.Маркевич сообщил воспоминания о покойном, как о преподавателе. Преподаватель местного реального училища В.И.Ястребов, воспитанник учеников Григоровича и ученик его самого, прочел речь «О значении памятника В.И.Григоровичу для местного общества, а инспектор того же училища Н.Ф.Марков прочитал свою былину: «Пахарь русской земли». В промежутках между чтениями хоры местных учебных заведений пели: гимн св. Кириллу и Мефодию, песнь «многи лета, многи лета, православный Русский Царь", гимн И.А.Коменскому Главача, «Ja jsem Slovan s dusi s telem». По окончании речей прочтен длинный ряд приветствий и телеграмм от разных учреждений и учеников покойного. Особенной сердечностью отличалось приветствие Г.Е.Афанасьева от имени Общества бывших студентов Новороссийского Университета. Торжественное собрание закончилось русским национальным гимном, исполненным совместно хором певчих и оркестром.

По окончании торжества венки, возложенные на могилу, переданы на хранение в историко-географический музей Елисаветградского реального училища. В том же музее предполагается собрать фотографические и печатные изображения В.И.Григоровича и его памятника, описания торжества открытия памятника в периодической печати и печатные труды покойного.


Виктор Иванович Григорович (1815—1876) в истории Славяноведения.
Орд.проф. А. А. Кочубинского.

Ваше преосвященство и ревнители памяти нашего учителя!

Влекомые одним и тем же чувством, мы собрались сегодня к подножию памятника того человека, бренные останки которого 16 лет тому назад, глухою зимнею порой, здесь, на этом священном и историческом теперь месте, мы исполняя наш последний долг, с сокрушенным сердцем предавали холодной земле — к подножию памятника нежданного гостя Елисаветграда, Виктора Ивановича Григоровича4.

Внезапно и нежданно Григорович оставил нас, как внезапно, за немного недель пред тем, покинул он и Университет свой, и Одессу, чтобы, по воле Провидения, обрести смерть вдали от нее, и смерть настоящую, упокоение от мятежа, волнений. Холодная могила приняла, замерзлая земля простучала и — закрыла на веки того, кто всю свою жизнь был одна энергия — в тяжелых поисках одного — правды, которого благородный образ —
Чело сияло вдохновеньем,
Глаза сверкали, глас гремел —
был еще так свеж в благоговейной памяти его учеников и почитателей. Еще недавно он глашал
Хранить пленен святое братство,
Любви живительный сосуд .. . 5
А теперь ?... Был один прах.

Житейские счеты закончились. В обществе стали недосчитывать одного члена, но — кого и какого?

Есть деятели жизни, воспоминания о которых, как часто бы они ни повторялись, надолго еще останутся предметом живого интереса, освежения, ободрения. К ним и принадлежал Григорович.

Пламенный характер и самоотвержение, глубокий, острый ум, упражненный редким образованием, и необыкновенное трудолюбие старого бенедиктинца, все это гармонически соединялось в нем, все это введено было им в дело и создало ему славное имя в науке, в истории нашего отечества. Имя Григоровича — крупная страница в истории Славяноведения. Жизнь его — ряд личных жертв, деятельность — подвижничество необыкновенного ученого, как сразу определили его современники. Таланта, от Бога данного, он не закопал.

Имя Григоровича переносит нас в эпоху сложения университетского Славяноведения. Он был из числа тех четырех избранников тридцатых годов, которым предлежала завидная доля — ввести новую научную систему в сознание родной жизни, выполнить завет наших знаменитых исторических старцев из эпохи предшествовавшей — Румянцева и Шишкова.

Собою Григорович замкнул славную серию тех избранников; но собою открыл он и отход их туда — об он пол жизни, оставив за собою право на первое внимание в летописях науки.

Если его сотоварищи обратились главным образом к детальному изучению еще недостаточно обследованного Славянства и тем обогащали науку, то Григорович, разбираясь в том же архиве тысячелетней славянской жизни, пытался каждый раз, делая свои вклады, проникнуть возможно глубже, в былом Славянства вскрыть идею, в пестрой массе чередующихся явлений выследить руководящее начало или являться с творческою мыслью.
Былое в сердце воскреси,
И в нем сокрытого глубоко
Ты духа жизни допроси.
Сказал однажды старший современник Григоровича, вдохновенный философ Хомяков, обращаясь к родной земле, и в этих словах был как бы дан завет для деятельности нашего слависта, отмеченного также непререкаемым присутствием величайшего блага — искры Божией.

Свидетель своеобразной славянской взаимности от колыбели6, воспитанник ополяченного родного дома, затем ополяченных базилиан (в Умани), Григорович, еще юноша, но заявляет о пытливости своего ума, и самостоятельность характера, свою оригинальность.

При первом посещении Одессы, он в восторге от нее, что «и без лексикона в ней можно выучиться языкам7, а 18-ти лет оканчивает курс в Харьковском университете. В глазах своих родных он уже готовый чиновник, с венцом высшего образования. Но снаряженный, по обычаю времени и по некоторым особым расчетам, на службу в Петербург, он, уже в виду Петербурга, сворачивает с пути и укрывается в Дерпт, чтобы здесь, в гнезде настоящей для того времени науки, спасти себя для науки, выработать из себя, путем лишений и непрерывного труда, человека науки, пройти настоящий университет. О своем харьковском периоде он только с сожалением вспоминал, напр. о том, как учил он наизусть лексикон Кронеберга, годами слушая с кафедры чтение басен Крылова с приправою излишне откровенной эстетики. Образовательный элемент был не велик. Очевидно, показания других современников не противоречат этим его воспоминаниям. Привычку же к труду он мог еще вынести из уманской школы базилиан8.

Но вот в скромном Дерпте пред нашим беглецом-ослушником широко раскрылись и обнявшая всю Европу философия Гегеля, и рациональные классические студии, с их культом воспитывающей старины; меж них робко, случайно пробивались и славянские вопросы, задевавшие мимоходом пытливого юношу-классика. Он был счастлив за Гегелем, за миром ветхим, и оба эти высоко-образовательные фактора и определили главное направление в ожидавшей его самостоятельной деятельности.

Прошло целых пять лет — не малое пространство времени — в сладких лишениях за работою над собою, выработкою себя — и кто скажет, как долго продлилось бы это отшельничество, эта образовательная школа Григоровича если бы случай не вызвал его к новой, деятельной жизни.

Небольшой кружок талантливых молодых людей приготовлялся тогда в Дерпте к профессорским кафедрам. Его составляли между прочим: астроном Савич, медик Варвинский и политико-эконом Горлов. С ними, особенно последними двумя, был близок Григорович, отмеченный уже тогда ими, как талантливый ученый и человек редкого сердца. Когда же в 1838 году Горлов попал в Казань, он и указал местному попечителю, Мусину-Пушкину (1827—1844), на своего молодого ученого друга в Дерпте, как на возможного кандидата на открывавшуюся впервые в Казани кафедру Славяноведения9.

Выбор блестящего адепта науки, с широким образованием, был только и возможен для Казани: человек средних сил неминуемо бы затерялся в требовании открывать собою новую науку: Казань в распоряжение своего будущего слависта могла предложить пять-шесть молитвенников славянских. Но ученый «необыкновенного порядка», как Григорович определен был сразу и в Казани, хотя и с недостаточным титулом «действительного студента», нашелся: его спас, вынес на берег его философский ум, помимо талантливости натуры. Давно, еще в Дерпте, проштудированный сухой труд знаменитого чеха Шафарика, под философскою мыслью Григоровича, воскресил «глубоко сокрытый дух» в литературной истории Славянства, обняв частные литературы славян, как откровение народного духа —народного сознания10. С этим обобщающим характером были оба его первые труда, сочинения на степень кандидата и м магистра, обработка, различная по объему, одной и той же темы.

Суров был приговор над магистерским трудом министерского критика, старого знакомца и по науке товарища, Прейса, слависта Петербургского университета; Прейс требовал кассации университетского приговора — отнятия магистерства (не достаточность-де материала, повторяемость, при «Философских предубеждениях», темнота изложения). Но прав был старик Востоков, который уже в виду кандидатской работы, и также при официальной ее критике, провидел в авторе, еще студенте Григоровиче, «достойного кандидата на кафедру и, вероятно, не для одной Казани.

Вдали голоса раздвоились. Но на месте, в Казани, первые шаги в науке студента-профессора производили чарующее впечатление, их «чисто оригинальный взгляд на историю славянских литератур — стремление обработать ее в совокупности, показать их взаимодействие11, не допускавшее двоения. Конечно, этому не мало «содействовало и личное знакомство с автором. В решительный момент жизни Григоровича, в начале его самостоятельной службы славянской науке, один из его лучших благожелателей—друзей, новый казанский попечитель, Молоствов, официально произнес о нем знаменательные слова: «это — необыкновенный ученый, посвящающий себя профессорскому званию для достижения личных целей, но человек, страстный к науке, жертвующий всем для нее12.

Потребовалось немного времени, чтобы эти вещие слова нашли для себя блестящее оправдание. Открывшийся новый период деятельности Григоровича, ею командировка в Турцию и славянские земли (1844—1847), разрешил последнее сомнение во взгляде на смелого новатора слависта, когда он, верный своей умственной привычке, открыл и здесь, в новой области деятельности, новые пути, а не повторил своих старших сотоварищей, и это при обстановке, почти невероятной для нашего времени. Зато и возвратился Григорович не только могучим славистом, но с запасами науки, которые дали содержание для деятельности и его, и целого ряда ученых, дают и сегодня, а имя казанского путника обезсмертили.

Востоков рекомендовал Григоровичу, в оценке его первого печатного труда, восполнение сведений и по истории южных славян с открытием «новых источников». Но творец истории южно-славянской литературы, Востоков, не подозревал, какое действие произведет его ученый совет на страстного исследователя в Казани. Вероятнее всего, Востоков имел в виду выходившее тогда в свет свое монументальное «Описание рукописей Музея гр.Румянцева».

В то время, как второй корифей современной славянской науки, радушный руководитель, поочередно, старших товарищей Григоровича в Праге, Шафарик, восторженный «величественным творением Востокова —«Описанием», объявил, что в самой России он уже напал на след памятников из эпохи начальной письменности славян: энергический избранник Казани, «поставив изучение истории литературы главным предметом занятий13 — область, почти не тронутую его сотоварищами, не удовольствовался работою других, как плодотворна она бы ни была, решил — не ждать «новых открытий» от других, а пойти на них, как только он почувствовал себя, после томительного искуса, несколько самостоятельным14.

Эта самостоятельность и открылась с отъезда за границу, в славянские земли.

Наметив для себя не изучение наречий, не этнографию, не историю политическую, а интересы славянской мысли в слове, литературную старину, но в связи с культурными условиями эпохи, Григорович в этой суженной сфере своих научных интересов избрал главным образом одну, но самую кардинальную и темную, область — initia rerum literariarum: о начале славянской литературы— ее древнейших памятниках, ее письме и ее орудии — языке15. Вот почему, если его старшие сотоварищи свой славянский обход начинали с западного конца, только в мечтах своих лелея мысль о завершении его на недоступной Турции и Афоне, то Григорович, и здесь не повторяя их, начал именно свой славянский путь с нетронутого, дикого Востока.

Но что давало ему право на эту оригинальность? Одного желания было мало. Помимо его натуры, талантливости и характера, заставлявшего его жертвовать всем науки ради, одно важное условие — «усмотренная обширная начитанность и познания», говоря словами казанского попечителя, в донесения министерству от 29 мая 1843 г., классическое образование, знание языков древности и — Византии, «Византийцы, писал он с пути, сделались необходимым чтением, а приобретение способа разуметь их достаточнее — постоянным предметом поисков» (1846 г. в «Кратком отчете»). Недалеко было время, когда и немецкая наука устами одного из своих представителей, изв. Тафеля, произнесет суд о нашем путнике: «Byzantinarum literarum optime gnarus»16.

Того же требовал и пульс современной науки. «Трудная вещь, писал Шафарик своему другу, Погодину, в Москву, 1 июня 1840 г., напасть на след речей патриарха Фотия и других разсуждений. Только путешествующие ученые могли бы на месте произвести настоящие изыскания»17.

С жаркими напутствиями московских славянофилов: Валуева, Хомякова, даже с пучками стихов последнего, Григорович покинул в августе 1844 г. Россию, чтобы из Одессы чрез Константинополь вступить первым на священную почву родины первоучителей славянских, Солуня, а оттуда на Афон и далее в глухую Македонию. Это отважное движение в глубь дикой Турции одиночного русского ученого 40-х годов только что не целая эпопея, к сожалению, из печати вышедшая в укороченном виде18. И сегодня там один ужас: а что тогда?...

Вот на пути у Охридского озера, где путешественник открывает живые следы культа св. Климента и других учеников Славянских Апостолов, из-за камней набрасывается на «даскала кур Григоровича, голема човека» (официальный монастырский на месте титул его), подстерегавший его болгарский «попа» (священник) Йованчо, и наш путешественник, добрый русский19), с трудом отделывается от этого одичалого эпигона св. Климента.

Еще большую неожиданность приготовил ему Велес турецкий жандарм хватает его за ворот и среди бушующей толпы тащит его к паше «как москова». Едва успокоил наш «даскал» пашу, что он простой «китабчи», книжник, писатель. Переночевав в хане, на заре он бежал.

Но оставим дикую Македонию и проследуем за Григоровичем на Афон, главный центр его ученых интересов, главное гнездо его литературной добычи, но куда давно уже были устремлены пытливые взгляды Добровского, Копитара, в провидении богатых открытий для славянской науки. Здесь не было одичалых «попов», фанатизованных турок: но тем не менее встреча была грубая, на каждом шагу придирки, запасенные рекомендации ни к чему, а главное — ни к чему желанному никакого доступа. Но Григорович с своим девизом — «всем для науки» — не постеснился ничем. «Его пламенная любовь к предмету и самоотвержение, говоря современным признанием гордого им теперь его Университета20, вcе преодолели, указав, ему особенные приемы для разрешения намеченных задач.

Чтобы сколько-нибудь расположить суровых монахов на Афоне к себе, открыть их сердце, а с тем и доступ к их книжному, мало ценимому ими, хламу в чуланах, чердаках, сырых подвалах, в заваленных всякою дрянью погребах старых башен и, наконец, в библиотеки, он отстаивал все церковные службы с ними, выполнял все надолго памятные ему строгие добродетели и помони ке эпакои, питался только что не акридами, писал для монахов жалостные прошения в России и Константинополь о сборах и тогда уже дозволили ему— лазить, рыться21. В пирге Хиландарского монастыря он спускался в грязное подземелье, рылся там среди гниющей груды рукописных листков, весь в извести выкарабкался из башни, но с двумя свитками древнейшего кирилловского письма (Поучения Кирилла Иерусалимского, пожертвованные позже нашему Университету, где они составляют сокровище его библиотеки), и тут же на берегу моря начал стирку тысячелетнего пергамена. Но случалось и так, что ему только показывали рукопись, пригвожденную к полу библиотеки большим костылем — несколько своеобразная мера охраны собственности.

Но испытания от чужих едва ли превышали те унижения и оскорбления, которые Григоровичу приходилось выносить от своих, но с которыми ему, по несчастной необходимости, пришлось сталкиваться с дипломатами. Уже в Константинополе, при первом вступлении на турецкую земэилю, его ветретили зверем. «Какоп шут надоумид тебя иутешествовать в такое опаеное время», приветствовал его, с характерныи тыкаииьем*, один из средних чяповников посольетва. Когда же он предстал пред другаго, тот прпыял его, лежа на диване, с ногаыи на столе, и едва удостоил нескольких слов.

Одно это характерное тыканье — ученому, магистру и человеку не первой молодости — со стороны своих, правда, чиновников и даже титулованных; показывало ясно, что полагаться можно только на себя. К вящему огорчению Григоровича самое официальное препоручительное письмо о нем Константинопольскому послу от попечителя Одесского учебного Округа, Княжевича, было получено Григоровичем в Одессе без подписи попечителя. Но турецкий прием оказался еще лаской сравнительно с тем, что ожидало его в Вене и все от своих соотечественников: там уже он встречен был с невероятной, холопьей грубостью. Мы эти тяжелые воспоминания из недавнего былого воскрешаем не для укора (может быть, все это было в духе эпохи), сколько для того, чтобы сильнее очертить кроткий, высокий нравственный облик смелого путешественника из Казани. Как бы в предвидении всех этих любезностей Востока, попечитель Молоствов, горячий покровитель своего даровитого слависта, всячески добивался для него при отъезде титула адъюнкта-профессора—«который бы, откровенно и предусмотрительно - писал старик в министерство, давал более значения и весу», но тщетно: Григорович так и уехал без веса», без желанного титула, на испытания.

Но никакие физические и душевные испытания не в силах были остановить самоотверженного Григоровича пред научным долгом, долгом совести. Наука, как неослабный стимул, гнала его неустанно вперед, и привела к результатам, открытиям, которые превзошли самые смелые чаяния; имя смелого слависта, умиляя современников, стало неразлучно в истории Славянской науки с эпохой ее крупного подъема, а самое путешествие — эрой.

Полутаинственный Афон, о котором, как о вековой сокровищнице славянской науки, мечтали еще старики Добровский и Копитар, а поэт Коллар отвел ему особое место в своем лабиринте сонетов, стал теперь открытой книгой, важной для историка литературы, культуры и былого Славянства вообще. Григорович вскрыл, отрешил от мрака забвения притаенные памятники старины — тысячи памятников греческих и славянских, целые кодексы глаголиты, кое какие, но крупные, крупицы приобретя для себя и тем спасая для нас вековую святыню от гибели или практиковавшегося на Горе аукциона— продажи в Англию. Мы говорили о вымытых в море листках. Но кто не слыхал о глаголическом четвероевангелии Григоровича, старейшем евангельском тексте, по которому молились наши пращуры?... Его же глаголический собрат, Зографское евангелие, был открыт Григоровичем. С сербским Законником Душана (из ХVв.) в руках Григорович стал желанным и для историка, юриста. Других вывезенных рукописей, церковного и светско-литературного содержания (пергаменный Стефанит и Ихнилат), от века XII, XIII и позже, мы не касаемся. Благодарными и справедливыми словами встретил хорватский рецензент второе издание знаменитого «Путешествия»: «не взирая на затруднения от турецкого правительства, пестроту населения и невежество монахов, Григорович собрал свою коллекцию знаменитых рукописей, которые наверное погибли бы, если бы он не спас их22.

Глухая Македония с соседней Албанией открыла свои тайники, уступающие афонским, но иногда единственные, как напр. кирилловские палимпсесты, с решающим словом в вопросе о времени спроса на глаголицу у славян. Вместе с этим объявились живые следы культа деятелей из школы Свв. Солунцев, как Охридские монастыри, с кое-какими монументальными даже воспоминаниями о той эпохе.

Не без доброй литературной жатвы были и другие, менее классические, для нашего историка слависта области Болгарии. Собранная им на пути из старых церквей, монастырей коллекция рукописей на современном болгарском языке ХVI—XVII века (в Рыле, Шипке и др.), драгоценная для историка литературы и языка, единственная в своем роде: она — второе украшение библиотеки нашего Новороссийского Университета. Но не мертвым капиталом явились эти неизвестные до тех пор

памятники в руках их спасителя для науки: изученные по обычаю уже на пути, они дозволили проницательному Григоровичу тогда же высказать блестящую гипотезу об органическом развитии современного болгарского языка, исключающем мысль о воздействии на него одних механических факторов— новейшею наукою блестяще оправдываемую23. Параллельно с историко-литературными на месте розысканиями шли у неутомимого путешественника-изследователя работы побочные, этнографические, но которые — новый листок в венке научных заслуг Григоровича. Записанные им из уст народа в дебрях Македонии, горах Родопа и прибрежьях Дуная песни, по времени и по достоинству, первый компактный сборник для этнографии болгар24. Но что особенно было интересно для науки, так это наблюдения Григоровича над языком болгар Македонии — открытие носовых звуков (ринезма) в их живой речи, которое впервые дало твердую почву и обоснование для только что тогда являвшейся теории о болгарском происхождении самого церковнославянского языка. Дальнейшие изследования только повторяли первые наблюдения Григоровича.

Но перед нами поучительное явление: тот, кто первый сблизил документально, и в вопросе кардинальном, священный наш язык с языком славянским в Македонии, сам до конца дней своих был исповедником не популярной теории болгарской, а западной паннонской. Это предостерегающее слово не упрямого, но осторожного и тонкого изследователя не может быть равнодушно для науки. Ценны были и всякие другие наблюдения.

Таким образом, целый караван новых для науки коллекций, историко-литературных и этнографических, сопровождал знаменитого теперь Григоровича, когда он наконец на румынском берегу Дуная у Джурджева оставил за собою Турцию. Окончился, по классическому выражению самого Григоровича, его «солдатский поход». Под старость лет так он называл, и истинно верно, свои турецкие злоключения. Первое поздравление по сю сторону Дуная ожидало его оттуда, откуда он еще недавно вынес одни терпкие воспоминания, но теперь уже «почтеннейший г. Григорович» — из Константинополя, «Ныне мне, собственноручно писал ему посол, Титов (26 августа 1845), в Букарешт, но назвав его Иваном Викторовичем, истинно приятно поздравить вас с избавлением от трудов и частию даже опасностей, которым вы подвергали себя из любви к науке. Вы богато вознаграждены посещением мест, доселе почти недоступных, и запасом редких материалов».

Поздравлять можно было с чем, без преувеличения говоря, ни одна экспедиция не приносила для науки таких крупных результатов, как одиночная экспедиция добровольца Григоровича: ибо в нем кипела жизнь науки, беззаветная преданность одной науке, а сверх того — полная подготовка к делу, какая редко у кого встречается. Самое же поведение об этой экспедиции, как ни урезано оно было в своей печатной одежде, заняло, не только в русской науке, но и в богатой науке Западе, почетное место: и сегодня правдивая и богатая наблюдениями книга Григоровича не забыта и там; свидетельства ее принимаются с полною верою; от них выходят даже современные политики25.

Но открытия и труды редкого избранника науки не окончились с концом «солдатского пути». И Румыния ждала его с своими дарами, с своими интересами, которые, как верно понимал он, имеют широкое применение в Славянской науке. Не говоря о славянских памятниках средней эпохи в истории румын, грамотах, он, русский путешественник, открывает первый, т. е. старейший, текст румынского языка и литературы светского содержания - Летопись Моксы (перевод с болгарского языка) от начала ХVII века (в Быстрицком монастыре в Валахии), благодаря своему прекрасному знанию

румынского языка, первая школа которого была у него еще в Македонии среди куцо-влахов, благодаря своей пытливости и преданности науке. Мало того, в самом примитивном румынском обществе того времени Григорович не упустил сделать попытку пробудить интересы к науке, к своей собственной истории, столь тесно связанной с славянской, почва для того, понятно, была еще слабо подготовлена, да и румынское общество было уже занято более серьезным, чем наука, делом — фанатическою чисткой своего с оригинальной историей языка от его исторического ингредиента — славянского элемента. «Обещанные вами сведения, писал ему консул А.А.Дашков из Букарешта в Прагу (декабрь 1846), поясняющие древние события валахского народа, а в особенности относящиеся до церкви и его истории, без сомнения будут приняты здесь с признательностью. Очевидно, Григорович в Букареште поспешил поделиться своими важными открытиями в Вене, о которых речь будет сейчас ниже. В Рагузе (Дубровнике) Григорович учится «иллирийскому языку» у некоего Мариновича, заплатив ему за уроки, к неописанному его восторгу, целых пять гульденов, и добывает порядочную рукописную коллекцию далматинских писателей XVI- XVIII столетий, не без участия предварительного знакомства с известным итальянским, и в тоже время хорватским поэтом и политиком, Томассео, который еще в Венеции помог ему в пользовании знаменитым архивом былой республики26. Новые рукописи — предмет зависти самого Загреба,

Можно сказать, что каждый шаг Григоровича в каждом новом краю его исторического объезда юго-востока Европы, как бы ни был различен он своею культурою, от Афона — Македония и до копитаровой Вены, где он с понятною «трепетною радостью» (по его личному признанию) отыскивает громадной исторической важности фолианты «Протоколов» церкви Нового Рима, синодов Константинопольского патриархата, освещающих любопытные зачатки самостоятельности румынской церкви—ознаменовывался открытиями. Но мы также каждый раз не должны забывать, как не легко давались ему все эти вклады в науку, каких томительных трудов стоило великому исповеднику науки каждое его открытие. Так, масса предварительного труда положена была им в придворной библиотеке в Вене, прежде чем посчастливилось ему открыть «с трепетною радостью», как доносил он в министерство, знаменитые «Протоколы». Пред нами одни результаты; но самый процесс работы мы забываем легко.

Наконец, наш путник у тихой пристани, в Праге, у великого чеха — Шафарика, делится с ним своими наблюдениями, сведениями, знакомит его и с своими литературными сокровищами славянской старины, на сколько это было возможно так как турецкий караван его, с его кодексами и отрывками, с дороги был выправлен в Казань, разновременно: большинство отсылок прошло из Константинополя, благодаря участию посла, недавно скончавшегося В.П.Титова, официальным путем чрез правление Ришельевского Лицея в Одессе, но при содействии возвращающихся тогда в Россию казанских товарищей — ориенталистов: пок. Дителя и г. Березина Можно было повторить с нашими старыми книжниками, что не радовался так жених о невесте, как рад был Шафарик своему Григоровичу, его славянским урокам, следы которых ясны в современных трудах корифея славянской науки27: уроки скромного русского ученика скромному чешскому учителю — картина эта говорит много.

С 1847 годом путешествие было у конца. Но Григорович все продолжал жить мыслями о Турции и рвался туда. Безспорно, беседы с Шафариком могли питать еще неудовлетворенное его чувство, и он остановился теперь на смелой мысли — из Праги своротить не в Казань, а назад, и прежде всего в Албанию, заполнить изучением албанского языка крупный пробел в самой европейской науке, т. е. и здесь быть в той же, роли инициатора, а затем повторить визит к историческим монахам: мог ли Григорович равнодушно вспоминать, что на Афоне он оставил, например, нетронутою зографскую гдаголиту, успев ее лишь зарегистровать, а не открыть для науки, не говоря о других святогорских магнитах?... Албанский же язык занимал его еще в Македонии; но узнать его, хоть несколько, было для него «тщетным старанием», как не без сожалений он признается в своем первом отчете28. Высокой нравственной опорой в этом новом смелом предприятии Григоровича был сам Шафарик, весь поглощенный соображениями казанского путешественника. Мы равнодушно не можем себе представить, что дало бы в общий оборот науки это возвратное путешествие Григоровича в Турцию, не новичка, но уже своего в ней, прекрасно подготовленного; а личная не ослабшая самоотверженность — залог успеха. Для науки открывалась новая богатая жатва... Но — тщетно поддерживал смелый и богатый план своим высоким авторитетом и самым горячим, убедительным словом сам Шафарик, подымая своих русских друзей в интересе его быстрейшего выполнения29. План остался предположением, а Григорович вместо Албании и Турция должен был поспешить в свою Казань, к своим рукописным сокровищам. «2/14 марта Григорович, пишет не без грусти Шафарик Погодину, двинулся чрез Лейпциг, Берлин, Штетин, Петербург, Москву в Казань, напрасно прождав здесь бумаги из Петербурга» (344). Посланные Григоровичем рукописи Погодину, для задобрения, пользы не принесли. Русская наука потеряла, но кто скажет — что?... А счастье — было ведь так близко! Можно предполагать, что причина, почему Министерство оставило без всякого внимания мысль о втором путешествии Григоровича в Турцию, не смотря на благословение и горячую поддержку ее со стороны такого авторитетного для Петербурга лица, как Шафарик, кроется в разыгравшейся тогда так несчастно киевской истории Костомарова и г. Кулеша. В своей периферии она задела и нашего странника: в то время как и у г. Кулеша была отнята командировка в славянские земли, Григорович был вытребован из Берлина прямо в Петербург. Граф Уваров, чтобы уберечь заслуженного работника науки от неприятного знакомства, засадил его за составление первого отчета, который и был написан им быстро: «я, вспоминал старик, не выходил из своей гостиницы целую неделю, написал, подал и был сейчас же направлен в Казань»30.

Разобраться в своих богатых наблюдениях и материалах и познакомить с ними возможно полнее и быстрее ученый мир — вот та естественная задача, которая ожидала Григоровича в Казани. До сих пор это знакомство имело более семейный характер, напр., в Праге, и ограничивалось немногими памятниками и вопросами31. С азартом, нетерпением ждал ученый мир выполнения этой роковой задачи, не выключая и родного Университета, который публично объявлял, что он ждет от Григоровича «изысканий важных и любопытных»32.

Но всеобщие страстные ожидания не могли быть удовлетворены в той мере, как этого ждала наука и как этого, без сомнения, желал сам Григорович. В своем казанском заточенье Григорович наткнулся сразу на непреодолимые преграды — в примитивных средствах печати. Академия еще не открывала своих славянских изданий, а единственный тогда ученый орган для издания славянских текстов, буде он пожелал бы дать место, знаменитые «Чтения» Бодянского, только что был закрыт; а затем — последовал вынужденный визит Григоровича в Москву на смену опальному Бодянскому в университете, стоивший ему трех лет безпокойства и тяжелых волнений, а в завершение всего — чрезвычайная строгость духовной цензуры после 1848г. Известно, что знаменитое Остромирово Евангелие, вышедшее еще до революционного года, увидело свет только по личному вмешательству великого святителя Москвы. Один пример: изданные Григоровичем в 1862 г. знаменитые Паннонские Службы лежали в цензуре 10 лет. А сокровища Григоровича, ожидавшие на первом месте своего выхода в свет, все были тексты церковного языка.

Таким образом, в то время как внимание образованного славянского мира было обращено на Казань, с тревогой ожидали все оттуда откровений: обстоятельства места и времени создали лично для Григоровича невыносимое положение. Но, не подозревая их, естественно, мало сведущий в русских отношениях Шафарик, как тень или ревнивый любовник, из далекой Праги преследовал Григоровича, добиваясь от него его глаголиты. «Как бы вы, молит он друга Погодина (в 1848), заставили Григоровича издать свои литературные сокровища». «Что делает Григорович с своими рукописями, своими сокровищами?, спрашивает он также почти в каждом письме33. Конечно, взаимности добиться не мог. «Григорович, жалуется он в 1852 году, как бы намеренно укутался в мантию молчания»34, и в раздражении бросает незаслуженный попрек вынужденному молчальнику, что он намеренно утаивает свои богатства, не желает с ними делиться, сделать их известными в науке35.

Шафарик не мог ориентироваться в своеобразных условиях тогдашней русской жизни, но мог, конечно, понять положения, души Григоровича. На неумолкаемый штурм из Праги Григорович отмалчивался, и сетование продолжалось. Впрочем кое-что было сообщено в Прагу. Упрекам, заподозреваниям Шафарика счел полезным вторить и Погодин в Москве, человек, который, во всяком случае, мог понимать положение дел, который сам тогда же рекомендовал себя Шафарику (в письме от 20 Февраля 1850), как «привыкшего несколько различать по приметам времена и лета», мог разобраться в обстоятельствах нашей темной жизни — во «временах тяжких и мудреных», как они обзывались иногда даже у того же Погодина (к Шафарику, 2 августа 1850), и усугублял прекарность положения неповинного Григоровича. «Письмо ваше к Григоровичу, пишет он не без самодовольства Шафарику 8 апреля 1852 г., я отправил и старался всеми силами пристыдить его за медленность и косность». Григорович и — косность! Какая игра, ирония судьбы!...

В сознании своей чисто трагической безпомощности откликнуться желанным делом на требования науки и завершить свои монументальные открытия своими работами - созданием эпохи своего имени, Григорович не мог не выработать классического по смирению для себя титула — «смиренного гамала, носильщика науки», титула, который в разных перифразах («чернорабочий, «рядовой» и др.) повторяется у него до конца жизни. Но едва ли он сам верил в справедливость прибранного им для себя чрезвычайного титула... Мы помним хорошо сетования пок. Срезневского, слышанные нами лично, на посещения у него Григоровича, как он перед ним дозволял себе садиться только на кончик кресла36

Переносясь в те времена и соображая указанные неблагословенные для русской науки условия, мы можем глубоко скорбеть — что намерение Востокова, этого восприемника Григоровича при купели науки (как это мы видели выше), но заявленное им уже у порога смерти, именно Григоровичем заместить себя, свое кресло, в Академии Наук, не имело места раньше, лет десять назад, в эпоху самую тяжелую для казанского слависта, когда он собирался открыть свои публикации. Встреченная теперь злою оппозицией акад. Билярского, мысль Востокова тогда бы, вероятно, увенчалась успехом. Какая же перспектива открывалась тогда для славянской науки?! Если же Востоков остановился на Григоровиче, если он как бы завещал ему продолжать в науке себя: то нам ли обосновывать права избранника Востокова на признание науки, права на благородную память потомства!... Высшего признания, как признание Востокова, в научных интересах известного порядка, не может быть37.

Итак, эпоха ожидавшихся крупных дел для заточенного в Казани крупного слависта сформироваться не могла. Но Григорович остался Григоровичем, не косным, а явным, и неблагоприятные условия для дела издания своих рукописей не воспрепятствовали ему по прежнему являться пред наукой глашатаем крупных мыслей, т. е. продолжать свой обычай.

К таким новым свидетельствам глубокого ума Григоровича и понимания им науки относятся его мысли о высоком историко-политическом значении самого языка св. Кирилла, этого исторического объединителя в нашем былом, в то же время связующего и возвышающего нас своею ролью в исторической семье арийских народов, его мысли о начальном славянском письме, его попытка к генетической систематизации церковнославянской письменности, — его мысли об изучении церковнославянского языка до появления первой грамматики его. Небольшие, но содержательные, всегда с мыслью, эти труды основывались исключительно на келейном изучении автором своих сокровищ. В этих работах, говоря его языком, раскрывались новые виды для науки38. Для установки взгляда на них достаточно указать, что история знаменитой теории Шафарика о славянском письме — о принадлежности глаголицы Св. Кириллу — идет от казанских мыслей Григоровича39.

Мы видели, как давно уже глубокое знание Византии отличало Григоровича. Открывши в Вене «Протоколы Константинопольского патриархата», Григорович тогда же заметил, что «византийские источники истории славян еще не совсем исчерпаны»40. Продолженное Григоровичем изучение византийцев и своих греческих памятников в период тихой, но плодотворной, преподавательской деятельности в Казани, или, выражаясь его языком, деятельности «передавателя науки», вполне оправдало это замечание и стало отправною точкою для нового направления в работах над историей южных славян — о совместном, но строгом, не романтическом, изучении Византии и православного Юга, стало требованием научного построения местной истории.

Результат этих славяно-византийских студий и вместе о тем как модель для своих последователей, Григорович предложил в речи о Сербии в XIV столетии, представители которой, в период самостоятельности, были «развращены всеми пороками Византии41, а позже, в эпоху турецкую, игрушкой в руках ловкого ловца народов, иезуитской Австрии, этой новоевропейской Византии. Если кто когда-либо напишет историю многострадального сербского народа, от XIV по XVIII столетие, то именно по программе Григоровича, при его освещении событий.

Наконец, Григорович в Одессе, которая видела его ребенком и так своеобразно полюбилась ему, освящает своим авторитетом науку в новом ее питомнике, открывает, так сказать, науку Новороссийского Университета; но и в этот, последний, период своей деятельности он является с тем же творческим духом.

Как человек глубокого гуманного образования, Григорович несся на Юг, с сладкими мыслями о том, как он наукою урегулирует угловатые отношения соседей между собою, своих старых, любимых знакомцев: славян, греков, румын, сгладит их взаимные шероховатости. В этих интересах была написана им для Университета знаменитая первая актовая речь — о Константинопольском патриархе Николае Мистике, из начала X века, о его сердечных отношениях к Болгарии того времени: делая предостережение по адресу одной и другой враждующей стороны, историк как бы желал предупредить готовившуюся бурю, предварить схизму. Мечтал он и о том, как пробудить в Обществе Одессы и Юга широкие симпатии к местным изучениям, среди которых ему грезилась возможность даже отыскать «лапидарные памятники из эпохи до Кирилла, которые носились пред ним уже давно, еще в Казани, когда (в 1852 г.) он высказался, что Кирилл —изобретатель глаголицы, и как новый свет озарит темные века нашего Юга, исконного культурного питомца Византии, объяснит «культурные вопросы о землях, прилегающих к Черному морю» (в предложении о командировке Билярского, в 1866г.) Много, много сладких грез принес он с собой в свой новый Университет, с много говорящим, дающим целую программу, именем — Новороссийский», именем, которое мало общего имеет с его вульгарным титулом... Но он скоро разочаровался и горько сетовал на «поганное равнодушие, приправленное иронией», на «испытанное жестокое отчуждение», на разных «благообразных преемников» печенегов, половцев42. (Ср. «Из летописи славянской» конец). Да, любопытно: повсюду: в Дерпте, Москве, Казани, его провожала любовь, из одной Одессы, своей Одессы, он почти бежал... Но каково бы ни было его душевное состояние, он не презрел завета науки, обета всей своей жизни, и работал, работал, самолично изследуя географию края, его древности, его этнографию, язык, побуждая к той же работе всяких людей малых — духовных, народных учителей всего Новороссийского края. Самая смерть застала Григоровича за попыткой открыть науке доступ к наиболее замкнутому элементу Юга — к староверам, но которые в глазах его были завидными обладателями славянской литературной старины...

Мм. Гг.
Воскресил ли виновник сегодняшнего торжества, В. И. Григорович, сокрытую во мраке былого жизнь, дух нашего племени, его историю, его слова, конечно, в пределах, доступных деятельности единичного человека, — на вопрос этот, позволяем себе думать, история славянской науки может дать один ответ — положительный. С убеждением исповедуем, что и половина того, чти сделано было для науки Григоровичем, была бы достаточна для увековечения в потомстве памяти о нем, об этом возвышенном и благородном деятеле нашей земли, что духовный облик его долго и долго носиться будет пред лицом грядущих поколений.

Позволяем себе думать что как долго будет жив хоть один язык славянский, не изсякнет признательное чувство к виновнику сегодняшнего дня, а энергический и симпатический образ отважного изследователя и идеального человека науки, окруженный ореолом трудового величия, пребудет источником воодушевления и подражания для работников науки среди наростающих поколений, а самых трудах их — надежным кормчим.

Имя избранного сына южно-русской земли, волею судеб бездомного странника и почившего даже смертью скудельничьей вблизи своей колыбели, крупными «резами» начертано на страницах истории отечественной науки, в трудную эпоху ее сложения, а наш скромный памятник—дело медного, трудового гроша43 — будет скромно свидетельствовать, что если обыкновенно людские отношения регулируются тяжелым, но от века соблюдаемым, правилом: несть пророк без чести, токмо в отечествии и в рождении своем, — то тем не менее бывают и отрадные уклонения, что имеет место временами и наступление моментов, которые отвечают нравственному чувству и его умиряют.

Твердо верим, что к скромному памятнику не зарастет народная тропа, хотя в виду его и нельзя еще произнести: «делатель, достойный мзды своея»!...

Початок | Далі >>>


[ HOME ]

Памятник профессору В. И. Григоровичу на могиле его в Елисаветграде.
Фон Фон © ОУНБ Кiровоград 2007 Webmaster: webmaster@library.kr.ua